— Но кто же моя мать? Вы знаете?

Меня охватили сомнения. Я не решался сказать ей правду. Если Стелла услышит сейчас рыдания Кармел, она снова придет в ужас, и мы окажемся перед той же проблемой. Нам следовало предусмотреть это и ничего ей не рассказывать, пока мы не выбрались из дома. Памела тоже колебалась, не зная, как поступить, но Стелла прочла ответ на наших лицах.

— Вы знаете! Неужели моя мать — Кармел?

Отступать было некуда. Я нашел альбом с репродукциями. Памела открыла страницу, на которой была воспроизведена картина «Рассвет», и дала альбом Стелле. С растроганной улыбкой та долго всматривалась в портрет своей матери.

— Я часто видела ее лицо среди отцовских набросков, и мне оно всегда нравилось, — сказала она тихо. — Все говорили про нее, что она скверная. Конечно, это неправда — вон какое у нее доброе и ласковое выражение, и голос в детской был такой же.

Памела начала рассказывать ей, какой была Кармел на самом деле. Она говорила то же, что и мне, только несколько смягчила роль Мери и Мередита. Стелла слушала серьезно и проникновенно. Какое счастье, что она спокойно отнеслась к нашему сообщению. Но тем не менее я очень боялся, что мы поступили опрометчиво. Услышь сейчас Стелла плач матери, и все может кончиться самым роковым образом. Я обошел дом, зажег всюду лампы, как будто свет мог что-нибудь предотвратить. К моей радости, керосиновая печка все еще горела.

Когда я вернулся в гостиную, Стелла грустно размышляла:

— Страшно подумать, что бедный дедушка всю жизнь обманывался. Мою настоящую мать он презирал, отца — терпеть не мог, а мне отдал все.

— Ему посчастливилось, — сказал я, — он столько лет имел рядом с собой любящую душу! Вы заботились о нем и были ему преданы. Вряд ли дочь Мери и Мередита была бы к нему так же добра. А главное, он все равно ничего не узнает.

— Да! — решительно сказала Стелла. — Он не должен знать. Если он поправится, я буду для него всем… Но, наверно, об этом наивно думать… А ветер все усиливается, слышите? Воет так бешено, будто злится на деревья.

Действительно, ветер переменился и завывал над вересковыми просторами, точно стая дьяволов, вырвавшихся из пекла. Укрывающие нас лиственницы стонали и скрипели. Под такой шум никто не смог бы заснуть. У Стеллы сна ни в одном глазу не было.

Памела, беспокойно шагая по комнате, сказала:

— По-моему, мы очень неплотно поужинали.

Так оно и было, к тому же как можно дольше удерживать Стеллу внизу, представлялось нам сейчас самым разумным.

— Действительно, раз уж ты об этом заговорила, признаюсь, что я умираю от голода, — заявил я.

— Интересно, что бывает с теми, кто в полночь лакомится жарким?

— Эти счастливцы благословляют Бога за то, что он послал им такую роскошную трапезу, а потом сладко засыпают.

— Сейчас я накрою стол в кухне. — Памела кивнула мне и вышла.

Я вышел следом. Памела вынимала из стенного шкафа пальто и пледы.

— Родди, — прошептала она, — наверно, лучше приготовить все это у задней двери. Если в доме начнутся какие-нибудь кошмары, мы сможем укрыться в гараже, переночуем в машине. Я чувствую, сегодня Мери явится обязательно. Уверена, что она пойдет на все.

— Мне тоже так кажется, — признался я.

— Положи в карман ключ от гаража. Сейчас я буду готовить ужин и бегать взад-вперед, так что понаблюдаю за обстановкой. А ты постарайся не дать Стелле заподозрить, что мы встревожены. На сегодня с нее волнений хватит. А если заметишь неладное, хватай Стеллу и выводи ее через оранжерею. Не беспокойся, я постараюсь тебя предупредить. Смотри за Стеллой.

— Памела, ты молодчина! — сказал я.

Стелла полулежала в моем большом кресле с портретом Кармел на коленях, усталая, но вид у нее был умиротворенный.

— Я думаю о моей бедной матери, — сказала она. — Сколько она вынесла! Сколько пережила! У нее отняли и ребенка, и возлюбленного. А ее дочь росла, ничего не подозревая, и всю свою любовь отдавала другой женщине. Как будет «мать» по-испански? — спросила она вдруг, и тут же воскликнула: — Ах да, помню! — чудесное слово.

— Откуда вы его знаете?

Стелла рассмеялась:

— Я немножко учила испанский в школе. У нас была богатая девочка из Кастилии. Она все время тайно получала письма от поклонника и предложила научить нас троих испанскому; уж очень ей хотелось похвастаться этими красивыми любовными посланиями.

Я решительно сказал:

— Стелла, я собираюсь отказаться от «Утеса». Буду жить в какой-нибудь унылой, тесной квартире или в уродливом коттедже.

Она быстро взглянула на меня и отвела глаза, но ничего не сказала. Какие у нее тонкие и четкие черты лица! Она похудела и выглядела теперь более взрослой. С бьющимся сердцем я ждал, когда она заговорит.

Голос Стеллы звучал спокойно:

— Мне очень жаль, Родерик, что с этим домом все так получилось. Но вы сможете обойтись и без него, правда? Вы будете счастливы. Ведь у вас есть Памела, а это самое главное.

— Вы так любите «Утес».

— Ну, это была просто ребячливость.

— И вы готовы расстаться с «заблуждениями детства»?

Стелла улыбнулась:

— Кое с какими.

— А вы могли бы быть счастливы в унылой, тесной квартире?

Не глядя на меня, она очень твердо и раздельно произнесла:

— Конечно, могла бы.

— Стелла, вы опять надушились мимозой?

Этот вопрос вырвался у меня непроизвольно. Я собирался сказать Стелле нечто совсем другое, неизмеримо более важное, но, внезапно почувствовав одуряющий запах мимозы, насторожился.

— Что? Нет, я ведь отослала флакон с духами Памеле. Откуда же этот запах? — Она вскочила на ноги, затаив дыхание от охватившего ее предчувствия. — Он и здесь появляется? Что это значит?

Бесполезно было скрывать от нее правду и что-то придумывать.

— Стелла, — сказал я, — постарайтесь не слишком волноваться. Запах мимозы никогда не предвещает ничего дурного. Мне кажется, он означает, что где-то поблизости Кармел.

На лице у Стеллы не промелькнуло даже тени испуга. Она была спокойна и сосредоточена. Стоя рядом со мной и держа меня за руку, она внимательно прислушивалась.

— Это Кармел плачет? — спросила она.

Да, это рыдала Кармел, теперь уже невозможно было спутать ее плач с шумом ветра. Если бы рядом с нами страдал живой человек, его рыдания вряд ли звучали бы явственней, чем тоскливые горькие стоны Кармел.

Стелла тихо сказала:

— А вдруг она сможет меня услышать? Вдруг она меня поймет?

Она бросилась к дверям, будто торопилась к кому-то на выручку. Я остановил ее:

— Подождите! — и вышел в холл сам.

Холода пока не чувствовалось, змеящихся струек тумана тоже не было видно, на площадке второго этажа уютно светился красноватый огонь печки. Я потушил свет в холле и в детской, чтобы проверить, не клубится ли где-нибудь зловещее облако, но ничего не заметил. Только из детской по-прежнему доносился жалобный плач и струился запах мимозы.

— Кармел в детской, — сказала Стелла.

Она стояла в освещенных дверях гостиной и смотрела на меня. Глядя на ее прелестное лицо, исполненное решимости и спокойной уверенности в том, что она в силах помочь своей матери, я почувствовал, как мое беспокойство стихает. Стелла обратилась ко мне:

— Родерик, если вы позволите мне пойти сейчас в детскую, мне кажется, я потом всю жизнь буду счастлива. Но я поступлю так, как скажете вы.

Однако, увидев по моему лицу, что меня страшит это намерение, она огорчилась, и я понял: запрещать ей — бесчеловечно.

— Ступайте, Стелла, — сказал я. — Только оставьте дверь открытой.

Стелла тихонько скользнула в темную детскую, а я остался в холле. Сначала я слышал только всхлипывания Кармел и легкое, взволнованное дыхание Стеллы. Было полное впечатление, будто в детской два человека. Потом Стелла заговорила. Она начала произносить какие-то испанские слова, обрывки фраз, потом перешла на английский. Но ни слова, ни язык, на котором они произносились, не играли роли. Главное было, как нежно и ласково звучал голос Стеллы. Он поднимался и падал, утешал и успокаивал, словно мать напевала ребенку тихую, исполненную любви и заботы колыбельную: «Madre mia, madre carissima»27, — услышал я. Когда Стелла умолкла, в детской наступила тишина. Оттуда не доносилось ни звука, слышался только шум ветра за окнами. Всхлипывания стихли, запах мимозы исчез.

— Покойся с миром, — раздался в детской голос Стеллы, а через минуту она шепотом окликнула меня: — Родди! Она исчезла! Я верю, что она обрела покой!

Стелла вся дрожала. Я обнял ее. Я шептал ей, что никогда не встречал такой благородной, такой храброй девушки, что никто на свете не решился бы на такой поступок и что никто на свете не может с ней сравниться. Я сказал ей, что, если она не полюбит меня, я не смогу дальше жить.

— Но вы же знаете! Милый мой, вы же все знаете, — прошептала Стелла. — Я сама чуть не умерла без вас.

* * *

Памела уже несколько раз окликала нас, пока я не понял, почему она зовет, и не открыл дверь в холл.

От резкого холода у меня перехватило дыхание. Я втолкнул Памелу в детскую и потушил в холле свет. Я хотел видеть, с чем мне предстоит сразиться. Нас ждала встреча с Мери. Что ж! Пусть покажет, на что она способна!

С трудом передвигая вдруг ставшие невероятно тяжелыми ноги, я добрался до нижних ступеней лестницы и посмотрел на площадку второго этажа. Мери уже стояла там. На этот раз она была выше, чем прежде, очертания ее колебались, становились определеннее и слабо фосфоресцировали. Медленно и плавно призрак поплыл мне навстречу. Я явственно видел лицо, глаза на котором разгорались все ярче. Не хотел бы я, чтобы Стелла увидела этот взгляд!

Я поднялся на вторую ступеньку, обеими руками вцепившись в перила у себя за спиной, — только так я и мог удержаться на ногах, колени у меня подгибались, меня била дрожь; казалось, плоть моя отделилась от костей, а кости превратились в лед. Я силился заговорить, но голос мне не повиновался. Я услышал свой шепот и хриплый смех. Да! Я смеялся. Смеялся, потому что понимал нелепость происходящего. Как мы боялись незлобивую, безобидную Кармел, как трепетали перед ней, как легко успокоила ее Стелла. А Мери!