Мы побежали по помосту, а потом перебрались на скалы: Том впереди, а мы с Николасом за ним.

– Я вижу, что Том все сказал. Ты не огорчена? – спросил Осмонд, глядя на меня своими синими глазами.

– Нет. Из-за чего?

– Большинство так ведут себя. Это считается неприличным, очевидно. – Он запнулся, глядя на Тома, шедшего впереди нас. – Я всегда любил его, с первой минуты нашего знакомства. И я уверен, что моя жена знала это, хотя я никогда не признавался ей в своих чувствах. Как и Тому. Я не такой отважный, как он. В этом между нами большая разница. Я привык скрывать, кто я есть, и считал, что, женившись, смогу переделать себя, стать таким, каким меня хотят видеть другие. И я пытался…

Он снова помедлил, а потом лицо его озарилось.

– А потом Том написал мне и спросил, не хочу ли я поехать вместе с ним в Бретань. И как только я распечатал письмо, то сразу понял, о чем он на самом деле меня спрашивает. Он предоставлял мне возможность понять себя. И я дал себе слово, что больше никогда не стану лгать себе. Я сделал выбор.

– Идемте, – позвал нас Том, успевший добраться до скал. Осмонд положил мне руку на плечо и заглянул в глаза:

– Ты огорчилась? Ты все еще любишь его?

– Не знаю, – ответила я, и когда честно призналась, то поняла, что это правда. – Мне казалось, что я была в него влюблена. До этого я только однажды влюблялась, так что, быть может, я не очень хороший судья самой себе. Том вел себя безукоризненно, но остановиться не так просто. Теперь, быть может, это будет намного легче. И я справлюсь. Чахнуть от тоски я не собираюсь, обещаю…

– Чахнуть от тоски не самое лучшее, что можно придумать, – ответил Осмонд, улыбнувшись. – Я наблюдал за тобой во время ленча, и мне показалось, что утешение находится совсем рядом. Идем, Элли.

И, обняв меня за плечи, он повел меня к скалам. А я думала над словом «утешение». Перепрыгивая с камня на камень, мы отошли как можно дальше от берега и остановились возле Тома. Он достал из кармана тоненькое колечко Ребекки.

Течение, обогнув мыс, устремлялось в океан. Позади нас кипели и бушевали, ударяясь о скалы, волны, которые стремились обрести свободу. Там разбилась яхта «Я вернусь», оттуда до Ребекки доносилось пение сирен…

Над нами кружились и кричали чайки. И полуразрушенное здание Мэндерли темнело среди деревьев. Солоноватый ветер дул нам в лицо, и все пахло свежестью и дышало обновлением. Я отодвинулась немного в сторону от Тома и Никки. Сорок лет назад Ребекка впервые пришла сюда и заговорила на языке этих вод, ветра и деревьев.

Колечко сверкнуло в руках Тома, и я подумала о том, кто ей подарил его, когда и что оно значило для нее. И попыталась впитать всю ее храбрость, целеустремленность, готовность все начать сначала…

Вода еще ближе подступила к скалам. Том подбросил колечко как можно выше вверх, оно сверкнуло в последний раз и скрылось в голубовато-зеленых волнах. И я решила, что больше не должна приходить сюда, с этим покончено.

На обратном пути нам пришлось делать более рискованные прыжки – над водой торчали только самые гребешки скал. Когда мы дошли до машины, жара спала. Том и Ник довезли меня до Керрита и остановились у домика сестер Бриггс. Молодые люди зашли попрощаться с Элинор и Джоселин, а я, довольная тем, что могу побыть одна, отправилась пешком через городок и холмы к «Соснам». У меня не было никакого предчувствия, что вскоре случится, хотя представляла я себе этот момент много раз.

Глядя на цветущие кусты роз, я пыталась впитать в себя все, что видела. Мне надо было отказаться от Тома, и это было очень трудно. Маленькие лодочки внизу покачивались на волнах, и я позволила своему воображению представить будущее, которое еще выглядело туманным и неопределенным, но я знала, что за линией горизонта открываются новые дали. Я смотрела на трепещущий океан и вдруг поняла, что кто-то зовет меня по имени. Я подняла глаза и увидела, что Роза стоит у ворот «Сосен», ее лицо побелело от волнения:

– Элли, Элли! – кричала она. – Скорее!..

Я взбежала на холм, промчалась по садовой дорожке, мимо роз, между пальмой и араукарией к двум фигурам, застывшим в странных позах в дальнем конце сада. Фрэнсис Латимер стоял на коленях у каменной стены. Отец лежал на земле, прислонившись к стене, и его лицо… его лицо совершенно переменилось.

Я не могла вымолвить ни слова, не могла закричать. Упав на колени, я обняла отца. Его глаза все еще были открыты, он еще дышал, хотя с трудом. И я знала, что он ощутил, что я рядом с ним, и, мне кажется, почувствовал мое прикосновение, хотя по его лицу было видно, что он отправился в путешествие, откуда никто не возвращается и куда я не могла последовать за ним.

Отец уже видел, что приближается к месту назначения, и это путешествие отнимало остаток сил и энергии, требовало от него все внимание. Поэтому он не смотрел на меня. Но все равно я знала – он почувствовал мое присутствие, и это облегчило ему последний переход. Напряженное усилие прошло, рука дернулась и затихла в моей руке. С его губ сорвалось какое-то слово – наверное, мое имя, но ему не удалось внятно выговорить его.

Потом он вздохнул и успокоился в моих объятиях. Я ждала, когда отец снова заговорит, потому что знала, он должен заговорить, потому что это было очень важно. Поток любви, переполнявший мое сердце, был таким мощным, что он мог оживить его, и я еще крепче обняла отца и попробовала направить этот поток в него. Я видела, что он заснул, и не могла понять, почему он заснул с открытыми глазами. А потом Фрэнсис осторожно положил мне руку на плечо и сказал:

– Все кончено. Он ушел, Элли…

– Нет, – сказала я. – Ты ошибаешься.

Он не ошибся, но это произошло так тихо, что я не могла ощутить, когда отец переступил заветный порог. Между одним вдохом и выдохом, пока я обнимала его, он ушел навсегда. Я не могла понять этого, пока Роза, которая все это время держала дверь закрытой, не выпустила тень моего отца. Его безмолвного друга. И Баркер залаял. Впервые в жизни.


Это произошло три месяца назад. Погода все еще остается теплой, но я уже начинаю ощущать ароматы осени по утрам.

Я приучилась жить одна, без отца. Никаких открытий больше не произошло после его смерти, никаких спрятанных писем, никаких документов, которые могли бы ответить на мои вопросы или устранить чувство неопределенности. И я была даже рада этому. Горе помогло мне осознать, что неопределенность, недосказанность несут в себе больше правды. После утраты отца и вся история Ребекки утратила смысл, но осталось ее влияние.

После похорон пришло много писем от людей, знавших отца. Иной раз я узнавала человека, которого они описывали, но чаще всего нет. Но я уже подготовилась к этому, пока занималась изучением истории жизни Ребекки, следов, оставленных ею в людской памяти.

«Сосны» купил Фрэнсис Латимер, с которым я очень сблизилась после смерти отца. Он привык иметь дело со смертью в больнице, привык к печали и горю и знал, какой это долгий и извилистый путь – пережить потерю близкого человека.

Летом мы много времени проводили вместе с ним и с его детьми – гуляли, плавали на яхте, устраивали пикники. И они помогали мне излечиться. Никто не смог бы помочь мне так, как помог Фрэнсис.

Меня всегда опекал отец, заменивший мне, в сущности, и мать. Он не давал мне вникать в денежные проблемы, убеждая, что это не женское дело, так что я пребывала в полном невежестве в этих вопросах и вряд ли смогла бы вынести весь груз счетов, налогов, взносов, оформления бумаг – все, что неизбежно следует за смертью. Мне вдруг пришлось вникать в такие подробности с юристами, банками и судебными исполнителями, которые часто выходили из себя из-за того, что я никак не могла взять в толк, что от меня требуется, что я никак не могу найти строчку, где должна поставить подпись. Их совершенно не волновала «моя хорошенькая слабенькая головка» – как один из них прямо заявил мне, – которая никак не могла сразу охватить все эти «мужские премудрости».

Фрэнсис оказал мне неоценимую помощь. Он объяснял мне все, и, когда я не понимала, объяснял еще раз с самого начала, проявляя бесконечное терпение. И если я видела, что иной раз он удивляется, глядя на меня, словно мы играли в какую-то игру, я выбрасывала эти мысли из головы: мне они казались проявлением неблагодарности с моей стороны.

– Не смейся надо мной, Фрэнсис, – сказала я ему однажды. – Это очень серьезно, я должна разобраться во всем.

– Конечно, должна, – ответил он и задумчиво посмотрел на меня. – Это очень необычно, Элли. Многие женщины предпочитают отдаваться на волю течения. – Он помолчал. – На волю отца или мужа.

– Но, может быть, я не похожа на остальных женщин, – ответила я, наверное, чуть резче, чем следовало.

– Теперь я согласен, – сказал он негромко, взял меня за руку и поцеловал ее. Это короткое движение означало, что он готов взять меня под свою опеку, готов встать на мою защиту – и это почему-то испугало меня. Словно я снова оказалась на прежнем рубеже.

Фрэнсис был очень умным и проницательным, он знал, что я «своенравная», как, поддразнивая, сказал мне отец, и понимал, что открытое противостояние заставляет человека обороняться. И поэтому, когда я описала ему, что собираюсь присоединиться к Розе и поехать в Кембридж, куда она вернулась после похорон, он спокойно, даже сочувственно выслушал меня, но очень умело перевел разговор на другое.

В следующий раз мы снова обсуждали мои планы на будущее, когда складывали книги отца в кабинете: часть из них я собиралась оставить себе, но большую часть отдать на распродажу. Я складывала в стопку томики Фомы Аквинского. Осиротевший Баркер лежал на коврике у камина и дремал. Фрэнсис, помогавший мне, вскоре должен был уехать в больницу. Его пальцы быстро вязали один узел за другим. Он почти не слушал, что я ему говорю. Или мне так казалось. Мне следовало догадаться, что быстрота, с которой он связывал стопки, означала не только спешку, нехватку времени, но и то, что мои слова причиняли ему боль. Теперь я вижу, насколько все было бы очевидно для любой другой женщины.