— А вам что, кофе жалко? — плутовато улыбнувшись, проговорил Илья. — Или еще какой-то тайный смысл вы в эту чашечку вкладываете?

— Какой еще смысл, иди уже! Любитель чашечки кофе! Еще и на меня стрелки перевел, нахал…

Легонько подтолкнув его в спину, Марина еще раз громко хмыкнула. Получилось у нее это очень выразительно, не хуже даже, чем у киношного красноармейца Сухова в обществе павлинов пьяного таможенника. Илья засмеялся, потом отступил демонстративно на несколько шагов, произнес тихо, будто извиняясь:

— Спокойной ночи, Марина Никитична. Не обижайтесь на меня.

— За что?

— За чашечку кофе. Но если бы пригласили, я бы не…

— Иди, Илья. Спасибо, что проводил. До свидания.

На лестничной площадке между вторым и третьим этажом, конечно же, ей встретилась соседка, Блаженная Фауна. Неизвестно было, кто и когда придумал ей это имя, но попал, подлец, в самую точку. На самом деле женщину звали просто Катя. Была она работницей местного ЖЭКа, исправно намывала полы в подъездах, а в свободное от мытья время полностью посвящала себя именно фауне, то есть малой ее частичке, можно даже сказать, частичке горестной и несчастной. Вечно она пыталась пристроить в хорошие руки то собаку, то кошку, случайно забредшую к ним во двор. Ходила по домам, звонила в каждую квартиру, смотрела в глазок, жалостливо улыбаясь. Никто Кате дверь не открывал. Подойдет хозяин к двери, глянет в глазок и махнет рукой разочарованно — опять эта Блаженная Фауна с очередным бездомным щенком, как укор совести. Укоряться, конечно же, лишний раз никто не хотел. Но и Катя не отступала. С завидным упорством подбирала на улице несчастных животных и ходила по домам, смотрела в дверные глазки, будто в душу. А может, и правда в душу? Самого-то хозяина за дверью не видно, а душа, она вещь не материальная, ей все эти бронированные замки да двери вообще до лампочки.

— Слышь, Марин, возьми котенка! — тут же атаковала она Марину, перегородив мощным туловом лестничный пролет. — Хороший котенок, чистенький. Видать, породистый. Смотри!

Быстрым движением руки она дернула «молнию» линялой голубой куртки, выудила на божий свет, представленный в данном конкретном случае тусклой подъездной лампочкой, рыжего пушистого котенка. Совсем крохотного. Котенок мяукнул пискляво, подрожал головой, смешно вздыбил шерстку на загривке.

— Правда же, хорошенький? Возьми, Марин.

— Не, Кать. Спасибо. Я не могу, — виновато замотала головой Марина. А потом добавила, сама не зная почему: — От меня же муж ушел.

Катя посмотрела на нее добрым, размытым от обязательных ежевечерних ста граммов взглядом — вроде того, какая тут связь? Связи и впрямь никакой не было. Как бы сказала в этом случае Машка, одна «беспонтовая отмазка». Видно почувствовав эту самую Маринину «беспонтовость», котенок мяукнул гордо и обиженно и совершил отчаянную попытку попасть на прежнее теплое место, то есть Кате за пазуху. Этим моментом Марина и воспользовалась. Пока Катя отдирала от своей трикотажной кофты острые коготки, Марина скользнула по стеночке, резво застучала каблуками вверх по лестнице. Нет, не нужен ей котенок. Она и сама брошенная. Ее бы кто подобрал да обогрел. Ага, вот тебе и связь! Не зря она, значит, Кате про уход мужа ляпнула. Оговорилась невольно по Фрейду. Умный был дядька, и добавить нечего.

Дома она первым делом сунулась к зеркалу, стала рассматривать свое лицо удивленно и критически. Лицо как лицо, она давно уже к нему привыкла. Кожа тонкая и суховатая, носогубные морщинки уже явно наметились, под глазами легла тень… Еще бы, целую неделю подушку слезами мочила. А что будет дальше?

Грустная мысль вдруг сделала непонятный кульбит и остановилась на месте, заставив растянуться губы в нелепой улыбке. Такой же, как у Блаженной Фауны-Кати. Да, слезы, да, одиночество — этого уже не отменишь. Но ведь и «чашечка кофе» сейчас была! Пусть смешная и почти виртуальная, но была же! А если б она согласилась?

Додумывать эту мысль Марина не стала. Отошла от зеркала, огляделась несколько удивленно, будто впервые обнаружила запустение, царящее в ее доме. Хорошо, что завтра суббота. Надо пораньше встать, навести чистоту. И вообще жить надо. У нее забот полно. Служебных, хозяйственных, материнских, наконец.

Свалившись в постель, она заснула тут же, забыв поплакать. В промежутке между явью и сном успела-таки мелькнуть в голове ленивая мысль, будто шепнул ей кто на ухо тихонько и насмешливо: надо же, какое доброе дело сделал приятный юноша Илья, сам того не ведая.

* * *

Какое хорошее время — субботнее утро. Особенно прелестным оно бывает в тот с момент, когда осознаешь, что проснулся не от насилия посторонних тревожных звуков, а сам по себе, по желанию уставшего за неделю организма. И хочется тянуть и тянуть этот момент как можно дольше, и лежать, не открывая глаз, и строить ленивые планы на утренний душ, на чашку кофе, на спокойный вдумчивый завтрак. Ну и на весь день, естественно, тоже. Хотя нет, неправда. На день лучше всего никаких планов не строить. Лучше прожить его бестолково и беспланово, как бог на душу положит. Вот какие у них с Настей могут быть на этот день планы? Да никаких! Просто жить, просто наслаждаться друг другом, просто плавать в ощущении первого, чистого и вкусного, как свежевыжатый апельсиновый сок, совместного бытия. А может, кофе ей сварить, пока она спит? И в постель подать? А что, это будет очень даже романтично.

Олег откинул одеяло, тихо выскользнул из постели, поискал глазами халат. Вспомнив, что халат так и остался висеть там, в ванной, в прежнем его доме, нахмурился недовольно. Не хотелось ему в это утро вспоминать про дом. Не потому, что было там плохо, а просто не хотелось, и все. Эти воспоминания мешали наслаждаться счастьем. Были мысли о доме вроде кипяченой воды, апельсиновый сок разбавляющей. Невкусно уже. Однако без халата жить неловко, надо будет потом новый купить.

На кухне он немного подрастерялся, долго шуровал по шкафам в поисках турки. Потом, махнув рукой на это занятие, решил было обойтись обычным растворимым кофе, но турка неожиданно нашлась — стояла, миленькая, аккурат на газовой конфорке. Он схватил ее радостно, полез в шкафчик, где только что видел пакет с покупным молотым кофе, но пакет оказался почти пустым. Что ж, придется все же обойтись растворимым кофе.

Пока закипал чайник, он шустро настрогал бутерброды. Хотя шустрость эта обошлась ему дорого — порезал палец. Подумалось, вот Марине он никогда кофе в постель не носил. И не то чтобы чувство вины пришло к нему с этой мыслью, а просто это чувство ниоткуда взялось, вытекло капелькой крови из легкой ранки. А Марина сама в этом виновата — вечно она бежала впереди паровоза. Утром проснешься, а она уж давно на ногах, с завтраком на кухне возится. И никаких тебе перспектив для романтики.

Кое-как расположив на большой тарелке, потому что подноса не нашел, две чашки с кофе и сложные бутерброды с колбасой и сыром, Олег вальяжно двинулся в комнату. Весь в предвкушении. Остановившись на секунду, кинул на руку кухонную салфетку для пущего куражу. И тут же вздрогнул от звонка Настиного мобильника. Черт, как он заверещал не вовремя! Сейчас Настя проснется, и весь романтический флер насмарку пойдет. Ну вот, так и есть…

Настя села на постели, прижала телефон к уху, посмотрела на него круглыми оленьими глазами так, будто Олег со своей тарелкой с Луны свалился.

«Идиот в трусах», — подумал про себя Олег. Да еще и салфетка упала под ноги, и пришлось перешагнуть через нее очень неловко, и кофе выплеснулся из чашек, залив бутерброды.

— Да… Да, бабушка, я слушаю… Что с тобой? Почему у тебя голос такой? Ты плачешь, что ли? — смотря куда-то сквозь Олега, громко и тревожно задавала свои вопросы в трубку Настя.

Здрасте, приехали! Бабушка, значит! Чего это старухе вздумалось с самого утра внучке звонить? Да еще и плакать? Могла бы и попозже…

— Бабушка, говори, что случилось! Как это — не можешь? Тебе плохо, что ли? Говори!

Олег стоял в дверях комнаты, смотрел завороженно, как на глазах бледнеет Настя, как ее маленькая ладошка тянется к горлу, как медленно ее глаза наполняются отчаянием и ужасом.

— Боже, Катька!.. А когда тебе позвонили? Нет, этого не может быть. А это точно ее машина? Да? Бабушка, а Лиза? Лиза где?

Последнюю фразу она выкрикнула уже с истерикой. Олег бросился к Насте со своей тарелкой, засуетился вокруг, не зная, куда ее пристроить. Потом сел рядом, глянул тревожно и преданно, всем своим видом говоря: — «Я здесь, я с тобой, моя девочка».

— Да… Хорошо, я сейчас приеду. Да, бабушка.

Телефон вяло выпал из Настиных рук, и она посмотрела на Олега удивленно. Потом произнесла тихо, будто с трудом примериваясь к горестной новости:

— Представляешь, Катька разбилась. Говорят, машина всмятку, дверь автогеном резали, чтобы ее оттуда достать.

— А Лиза? — осторожно спросил Олег, сам пугаясь своего вопроса. — С Лизой что?

— Катька ее с вечера у моей бабушки оставила. Сказала, утром заберет. Бабушка ей пока не сказала ничего. На лестничную площадку вышла, чтобы мне позвонить. Ой, Олег, как же так? Что теперь будет, Олег?

Жалость к Насте прошлась по сердцу колкими мурашками, и Олег потянулся к любимой, чтобы обнять, прижать к себе, разделить с ней ее горе. Именно ее, Настино, горе. Катьку было жалко, конечно, но она была Катька, всего лишь Настина подруга, и жалость к ней присутствовала, конечно, но была как бы общая, человеческая. Так бывает жаль умершего, например, соседа по лестничной площадке. Встречаешься с ним в лифте, здороваешься отстраненно, ничего о его жизни не знаешь и знать не желаешь. А Настино горе — оно свое, родное. Пусть поплачет в его руках, пусть знает, что он с ней, рядом.

Только Настя в его объятия падать не стала. Вздохнув с яростным стоном, будто с трудом проглотив слезный порыв, она соскочила с постели, начала лихорадочно натягивать на себя одежду. Наблюдая за ней, Олег произнес тоскливо: