Все это пришлым Стрелку и Свете еще предстояло узнать, а пока они в сопровождении ярла и его старшего сына Скафти подошли к усадьбе Аудуна, расположенной немного в стороне от скученных градских изб на берегу замерзшего озера.

Стрелок с интересом оглядывал усадьбу варяга-переселенца, хозяйственные постройки в кольце частокола за невысокой насыпью, длинный жилой дом с двускатной дерновой крышей, опирающейся на срубы стен. Сейчас, когда все это было покрыто снегом, дом напоминал длинный снежный сугроб.

Аудун остановился у входа и произнес:

– Моя усадьба называется Большой Конь. – Он указал на резное изображение головы коня под стрехой крыши. – Теперь же, – добавил он, оправляя накидку из белой овчины, – не сочтите меня невежливым, но я должен буду оставить вас ради службы. Вы же располагайтесь, а мой старший сын Скафти и дочка Гуннхильд позаботятся, чтобы гости ни в чем не имели нужды.

С этими словами Аудун пошел к ожидавшей его дружине, вскочил на длинногривого ярко-рыжего жеребца и сделал знак трогаться. Скафти помахал отъезжающим рукой и жестом пригласил новых постояльцев войти.

Стрелок ранее бывал в поселении Гнездово под Смоленском, где оседало немало выходцев из-за моря, видел длинные дома викингов, однако внутрь, в отличие от своей жены, никогда не заходил. Ей же были привычны и протянувшийся вдоль всего строения проход, и ряд поддерживающих двускатную кровлю столбов, украшенных затейливой резьбой, и открытые очаги по центру, где горел огонь, освещая людей, низкие столы, расположенные у стен кровати с задвижками – боковуши, как их называли на Руси. У ближайшего из очагов хлопотали женщины. Одна из них, рослая, статная, с головным платком замужней женщины, закрывавшим лоб до бровей и завязанными на затылке концами, шагнула навстречу гостям и протянула большой рог с пивом.

– Мой отец не всякого приведет под свой кров, – произнесла она, предлагая рог Стрелку. – Но раз Аудун Любитель Коней пригласил вас на постой, значит, вы достойные люди, и я от всего сердца желаю, чтобы наш дом стал домом и для вас.

Она говорила немного гундося, отчего Стрелок не все разобрал в ее речи, но приветливый жест понял правильно и, приняв рог, выпил до дна. Уже возвращая его хозяйке, он, немного сбиваясь, поблагодарил ее на варяжском, и пожелал здравия и добрых дней. Затем покосился на жену – мол, правильно все сказал? Света только чуть кивнула в ответ, принимая второй рог из рук другой дочери Аудуна. Причем молодые женщины быстро оглядели друг друга, будто оценивая, – обе были хороши и стройны, но если в Свете были яркость и некая чувственная прелесть, то Асгерд, младшая дочь Аудуна, обладала холодной северной красотой. Она гордилась своей внешностью, и появление под родным кровом такой красивой постоялицы не очень-то ее порадовало. Тем не менее, она сказала, обращаясь скорее к Стрелку, чем к его жене:

– Поешьте с дороги и передохните, а мы пока растопим для вас баню и позаботимся о том, где вас уложить.

В дальнем углу сидела у прялки молодая жена Аудуна Руслана. Ее большой живот выпирал под вышитым передником, оплечье богатого платья было на мерянский манер красиво расшито узорами из кусочков меха и бисерной россыпью, и также, в тон оплечью, был расшит ее повой.[35] Руслана испытывала легкую досаду, оттого что не она встречает гостей, а дочери мужа. Но так уж вышло, что мягкую и нерешительную Руслану в Большом Коне все воспринимали как младшую: почитать – почитали, но она всегда оставалась на вторых ролях.

Со своего места Руслана видела, как веселый и пригожий Скафти подсел к гостям и стал что-то говорить, смеша их. Она невольно вздохнула. Когда ее сватали за Аудуна, который годами был старше ее отца, девушка втайне надеялась, что тот откажется, и она выйдет за кого-то из сыновей ярла. За красавца Скафти, например… или за второго его сына, Асольва. Но с Асольвом больше повезло ее подружке Верене, которая приглянулась ему и вышла за него замуж. Не прошло и года, как она подарила мужу двойню, за что ее почитала и любила вся родня, ибо считалось, что родить двойню – значит удостоиться особой милости богов. Руслана же долго ходила пустой, пока, наконец, прошлым летом не поняла, что не зря старый муж покрывает ее каждую ночь. И все же Руслана втайне продолжала мечтать о Скафти…

Сейчас же она сделала знак Верене и, когда та приблизилась, стала расспрашивать о гостях. Болтушка Верена с радостью оторвалась от ткацкого стана, чтобы выложить подруге-свекрови все, что ей удалось узнать.

– Пришлые из вятичей будут. Вернее, сам Стрелок из этого племени, а жена его благородной варяжской крови. Поэтому твой муж и пригласил их: знаешь ведь, как он добросердечно относится к людям со своей родины. Ты только погляди, как Скафти их обхаживает. Хотя, как я слышала, во дворе крепости этот пришлый превзошел его в двубое с копьями. Но Скафти что тебе дитя – ни на кого обиды не держит, а от жены пришлого глаз не может отвести. Но и она-то краса, что тут скажешь. Ты видела, Русланка, как Асгерд на нее зыркнула? Небось нашей гордячке придется теперь уступить гостье свое звание первой ростовской красавицы.

Руслана закончила сучить нить из кудели и бросила моток в корзину, взяла было пряслице для нового веретена, но вдруг сердито отшвырнула его – оно так и покатилось под лавку.

– Довольно, – сердито произнесла она. – Что это я как чернавка какая в углу таюсь? Мне тоже интересно поглядеть вблизи на гостей. Не так уж и часто под кровом Большого Коня появляются чужаки.

Она резко встала, но тут же невольно застонала, держась за поясницу. Большой обвисший живот тянул вниз, спина болела. Верена поддержала подругу, попробовала усадить на место, говоря, что если той угодно, то она велит кликнуть к ней гостей, однако жена Аудуна подошла к ним сама. Верена только вздохнула: вот Русланка ворчит, что ее в Большом Коне никто всерьез не воспринимает, а как же иначе, если в ней величавости ни на потертую овчинку? Все бегает, все кого-то расспрашивает, не осмелится даже что-либо взять без дозволу, во всем полагается на Гуннхильд, словно не она, молодая жена хозяина, тут госпожа, а ее падчерица. Потому-то гордые дочери Аудуна и видят в ней лишь прибавление в семью, но отнюдь не ровню себе.

В этот момент Скафти сказал гостям что-то смешное и все трое зашлись от хохота. Стрелок даже коленом о столешницу стукнулся, так что миски подскочили – ну не получалось у него сладить с этими низкими, по колено, варяжскими столами. Ни тебе локтем опереться, ни ногу под столом вытянуть. Света же держалась проще, чувствовала себя непринужденно, ела красиво, поддерживая ложку ломтиком хлеба, не чавкала, уголки губ аккуратно вытирала маленьким платочком. Вот на эту ее манеру аккуратно есть и обратила внимание подходившая Руслана. А еще она заметила, что вблизи гостья кажется еще краше: шапку она скинула, представ перед хозяевами с непокрытой, как у незамужней, головой; вся в золотистых кудряшках, нежно обрамлявших личико. Свет от огней сделал их такими же мерцающими, как и у Скафти, но если у пригожего пасынка Русланы они лежали гладкой густой волной, то у пришлой были легкими и вьющимися и в полумраке, казалось, испускали сияние. Да и сама она словно светилась весельем и радостью. Руслане еще не доводилось видеть такой привлекательной женщины. Однако и спутник ее был хорош, не так, конечно, как Скафти, но приятен лицом. А еще плечи широкие, улыбка… Он встретился взглядом с Русланой, и она улыбнулась гостю в ответ, не успев решить, достойно ли жене хозяина расточать улыбки чужакам.

Но тут же рядом оказалась Гуннхильд.

– Тебя что-то встревожило, госпожа? Не беспокойся, все в порядке, все под надзором.

Гуннхильд по-славянски говорила почти без акцента. Она быстро научилась и местной словенской речи, и мерянскому говору. Замужем Гуннхильд была за воеводой Нечаем, жили они ладно, хотя и виделись нечасто, а только когда тот приходил к жене из детинца. У овдовевшей к моменту приезда в Ростов Гуннхильд были две дочери от первого брака, и еще двоих она родила своему русскому мужу. И хоть пора ее первой молодости уже миновала, рослая Гуннхильд оставалась стройной и величавой; было в этой женщине некое спокойное достоинство, которое привлекало к ней, заставляя одновременно уважать ее и немного побаиваться.

Вот и сейчас Руслана не решилась сказать старшей падчерице, что просто умаялась сидеть в углу и прясть, что хочет пообщаться с новыми людьми, и послушно позволила Гуннхильд бережно взять себя под руки и отвести на прежнее место. Заботливая падчерица принесла ей горячего молока, подставила под ноги резную скамеечку, осведомилась, как молодая мачеха себя чувствует. Однако у Русланы все равно было ощущение, что та мягко и ненавязчиво отделалась от нее.

Из бокового входа появилась со стопкой полотна Асгерд, сообщив гостям, что баня для них истоплена, и они могут идти мыться с дороги. Гуннхильд дала им квасу, гостье выделила полотняную рубаху, а у Верены даже попросила платье для пришлой, ибо все понимали, что в пути, да еще на лыжах, женщине можно одеваться в порты, однако в благородном доме она должна выглядеть как женщина, а не как юноша с длинными косами.

Гостей не было долго, парились, видимо, до самых костей, до малинового свечения на коже. Само собой понятно: после такой-то дороги… Однако Верена, носившая в баньку для пришлой свое красно-коричневое платье на бретелях, потом пробралась к Руслане и со смешком сообщила, что такое увидала!..

– Ох, они такие!.. Я когда шла к постройкам в закут, где банька наша, то они, не заметив меня, как раз выскочили из парной и ну дурачиться в снегу! Смеялись, она визжала, а он валил ее голую на снег и целовал. Она же только довольна была да его самого снегом закидывала. Вот оглашенные! Дурачились, как дети, право. Пар-то так и валил от их разгоряченных тел, но я-то углядела, как этот Стрелок хорош. Жилистый, сильный, плечистый, а уд у него…

И, склонившись к Руслане, быстро зашептала, все время посмеиваясь. Та кивала, опуская очи, и не понимала, какое дело Верене до пригожего чудака. У нее самой вон Асольв загляденье, да и при чем тут мужской уд? Дело не в том, мал он или велик, главное – как муж свою бабу холит, а не что с ней на ложе проделывает.