– Грехи... – усмехнулась она почти по-доброму, наклонившись ко мне. – Грехов не существует, потому что некому за них наказывать.

– Как – некому?

– Танеева, ты, как я вижу, совсем дурочка... Очнись, бога – нет!

И она пошла к метро, цокая каблучками и независимо поглядывая по сторонам – красивая, уверенная в себе женщина, перед которой открыт весь мир.

Я медленно, маленькими глотками допивала свою газировку. Рядом, на пустом столике, лежал дамский журнал, который забыла Шурочка. Ветер листал страницы, и передо мной мелькали счастливые, ухоженные лица, реклама нового шампуня и советы брошенным женам, но я ничего этого не видела и ничего не осознавала. Я думала только об одном – как отомстить Шурочке, как заставить ее страдать...

– Что с тобой?! – перепугался Алексей, встречая меня у подъезда. – Ты вся горишь... Ты где была?

– Очень жарко... – невнятно ответила я. – Хочу домой, хочу пить!

Это было странно – выпитая газировка не смогла затушить пожара, бушевавшего внутри меня, – наоборот, она вызывала еще большую жажду.

– Я провожу тебя.

Он довел меня до квартиры, помог открыть дверь, усадил на диван.

– Ты заболела? Простудилась, да? Или перегрелась на солнце... – он положил ладонь на мой пылающий лоб, зеленовато-карие глаза смотрели с тревогой и отчаянием.

– Мне плохо, мне ужасно плохо, – с раздражением ответила я.

– Вызвать «Скорую»?

– Не надо «Скорой», дай таблетку аспирина, – капризно возразила я, не слыша собственного голоса.

– Сейчас...

Я проснулась среди ночи, когда за окнами была кромешная тьма. В распахнутое окно дул свежий теплый ветер. Я чувствовала себя как-то странно – подозрительно хорошо, и на миг у меня даже возникло ощущение, что я – это не я, а какая-то другая девушка.

В кресле спал Алексей – я увидела его силуэт на фоне окна, всклокоченные волосы. Он тихонько, смешно сопел во сне, и этот звук вдруг вызвал во мне непонятное чувство – то ли радость, то ли безумное раздражение...

Я бесшумно соскользнула с кровати и вспрыгнула ему на колени.

– Ой, что это! – вздрогнул он спросонья, ничего не понимая, но я уже теребила его волосы, покусывала за ухо, играла с ним, как кошка с мышкой, – ласкала его, одновременно причиняя боль, впрочем, наверное, не такую уж сильную...

– Я сплю, да? – тихо-тихо прошептал Алексей, покорно подчиняясь каждому моему движению. – Я не хочу просыпаться. Это что-то невероятное...

Не знаю, кто кем овладел, но в душной, плотной темноте произошло то, в чем отказывала мне Шурочка, что до последнего времени казалось мне невозможным, преступным, – я любила и была любима. Потому что то, что произошло, иначе как любовью назвать нельзя – в каждом прикосновении заключались томление и надежда, безмолвный разговор – о том, чего боялся и о чем мечтал каждый из нас.

Это длилось бесконечно долго. Наконец мы замерли в последних судорогах, отчаянно прижимаясь друг к другу, не желая даже на мгновение разомкнуть объятия, словно боялись, что неведомая сила вновь разлучит нас, и я опять провалилась в сон, больше похожий на смерть...

– Утро красит нежным светом... – услышала вдруг я над своим ухом, удивляясь тому, что еще жива. – Я, кажется, проспал на работу!

– Откуда ты здесь взялся, прямо в моей постели?! – возмутилась я. – И что вчера было?

– Ты ничего не помнишь? – Алексей сиял, как медный самовар. – Тогда я тебе напомню... – Он потянулся ко мне.

– А словами нельзя?

– Нет, только действиями – вот так, так и так... Вспоминаешь что-нибудь?

– О нет, не надо... – возразила я скорее по привычке, и мы опять приникли друг к другу – это была та самая жажда, которая мучила меня вчера.

– Я только позвоню на работу, а потом мы продолжим, – сказал он через некоторое время, когда жажда наконец стала немного тише. – Сегодня я останусь с тобой, и завтра, и всегда, всегда...

– Нет, только не сегодня. Я должна кое-что обдумать, я не могу так сразу бросаться в этот омут. Позвони мне вечером... или лучше – завтра, а сейчас уходи.

– Ты меня прогоняешь? – спросил он с таким ужасом, что мне даже стало смешно.

– Нет, милый, нет...

Он ушел, вернее, я почти выставила его за дверь – Алексей все возвращался, покрывая меня бесчисленными поцелуями, лаская меня судорожно, исступленно, словно через час должен был наступить конец света.

– Я тебя люблю, я тебя нечеловечески люблю! – крикнул он мне уже через закрытую дверь, своими воплями, наверное, переполошив весь дом. – Я скоро приду!

Я быстренько привела себя в порядок и села перед зеркалом.

– Так это сделала Шурочка! – сказала я. – Убийца и обманщица, сатана с ангельским личиком...

Прошлое нахлынуло на меня – я вспоминала события, которые происходили год назад, тем самым летом.

Когда Шурочка поняла, что Митю соблазнить ей не удастся, она вывела на сцену Сержа. «Он тоже любит тебя, он скоро появится», – сказала она, и мы даже поспорили на бутылку коньяка. Она специально поехала к нему на рынок, заморочила ему голову, внушила, что есть на свете человек, который давно и преданно обожает его, а для него, бедного, раненного давним Шурочкиным предательством, эти слова были – как бальзам на душу, и Серж не мог не прийти ко мне. «Ле нюаж...» Утонченный, не вполне нормальный человек не мог отказаться от нежного чувства, которое, как ему казалось, я испытываю к нему.

Любил ли он меня? «Знаете, была такая рыженькая девочка, прелестная, вся в веснушках...» – вот как он вспоминает обо мне. Так что это не имеет никакого значения. Мы занимались любовью – был пароксизм страсти, амок... А когда все схлынуло, я прогнала его.

Конечно, Шурочка не могла на меня не разозлиться – все ее труды пошли прахом. Она не могла не сделать мне какую-нибудь гадость и проникла ко мне в дом, насыпала стрихнину в аквариум. Мелко, гадко, жестоко... Что за демоны мучили ее? Почему она не остановилась, решила идти дальше – внушила Сержу мысль об убийстве? «Я должна была поставить тебя на место», – сказала она твердо. Эта ненависть, всепоглощающая, как страсть, – амок, Шурочкино наваждение, которое терзало ее долгие годы и выплеснулось наконец... Но Митя, мой Митя!

Я не плакала, только волны холода скользили по моему телу. «Что это?» – вдруг удивилась я, вглядываясь в свое отражение. Веснушки явственно проступали на моем лице, плечах, руки вновь были покрыты россыпью румяных конопушек, и я даже не знала, радоваться мне или огорчаться их возвращению. Сегодняшняя сумасшедшая ночь... Столько событий сразу!

Нет, Серж не любил меня. Это Шурочка ему внушила, что и он испытывает ко мне какое-то чувство! Когда он пришел ко мне с букетом белых лилий (запах безумия и порока!), его глаза были холодны. Он словно разыгрывал роль – слова и признания были торжественны и пылки, но за ними ничего не стояло, он находился в какой-то иной реальности, где можно было и любить, и... убить, ничего в то же время не испытывая, никаких настоящих человеческих чувств. Игра... Шурочка была талантливым режиссером, она точно сумела поставить эту пьесу. Не обычную мелодраму, нет – трагедию. Шекспировский размах!

Как ей ответить, какой спектакль разыграть с ней... Я забегала по комнате из угла в угол, кусая губы, придумывая страшную месть, потом вдруг остановилась, точно споткнувшись. Алексей! Он-то тут при чем, что мне с ним делать?

А он явился вечером – не позвонил, как я сказала, а пришел сам, очень довольный, сияющий, нетерпеливый и не желающий слышать никаких возражений.

– Я соскучился, – заявил он. – Съездил на работу, взял отпуск за свой счет.

– Это еще зачем? – удивилась я.

– Я не могу работать – я все время думаю о тебе. А мне там с техникой надо возиться, с проводами, меня током может ударить.

– Очаровательно! – всплеснула я руками. – Такая простота точно хуже воровства. Ты что, теперь мне с утра до вечера будешь надоедать?

– И еще ночью, – серьезно напомнил он.

– Нет, это невозможно! – Я не знала, плакать мне или смеяться.

– Ты вчера обгорела на солнце, – авторитетно сказал он, пристально и жадно рассматривая меня. – Вон, даже веснушки видны стали.

– Тебе не нравится?

– Ты знаешь, я бы очень, очень хотел, чтобы мне хоть что-то в тебе не нравилось, чтобы не сходить так с ума, но это невозможно... Ты где вчера была?

– Встречалась с Шурочкой, той самой...

– И?

– Ничего особенного, пустой разговор, – невинно ответила я, опасаясь, что Алексей может все испортить. Он со свойственной ему прямотой непременно предпринял бы что-нибудь... даже мог заявить в милицию, и, естественно, все кончилось бы ничем... Он мог испортить мой план, мой изощренный, коварный, страшный план, который я пока только обдумывала! – Какая рубашка на тебе интересная, – решительно переменила я тему.

– Правда? Надо бы мне самому с той Шурочкой... Это я сегодня купил, и вот брюки тоже – совершенно не знал, чем без тебя заняться. Тебе нравится, да?

– Ничего, довольно мило...

– Я так хочу тебе нравиться! – заявил он с бесхитростной простотой, свойственной скорее ребенку, чем взрослому мужчине. – Скажи, я хоть чуть-чуть тебе интересен?

Митя промелькнул у меня перед глазами, потом я вспомнила кладбище, черную землю, молодую травку на ней...

– Чуть-чуть, – ответила я, отворачиваясь. – Чуть-чуть...

Он порывисто обнял меня, прижался горячей щекой к моему плечу и сказал – так же просто, доверчиво и отчаянно:

– А я тебя обожаю! Я знаю, ты сейчас не можешь говорить о чувствах, у тебя грустные воспоминания и все такое... но это пройдет.

– Да, Леша... Проходит все! – произнесла я безнадежно, но он прижал меня к себе еще сильнее, и я почувствовала, как бьется рядом его сердце.

– Нет, не все, – ответил он едва слышно, словно посвящая меня в какую-то важную тайну, – хорошее – останется.

Шурочка сказала мне, что отныне я сломана и сломлена. Она хотела уверить меня в том, что я не смогу теперь жить полной жизнью, дышать полной грудью, но я почему-то не поверила ее словам – может быть, потому, что рядом со мной был этот человек, который верил только в хорошее...