Все смотрят. А помады у нее всегда в самом деле килограмм. Вообще-то в школе у нас иногда за это гоняют, ну, когда ярко, когда слегка — еще ничего. А потом они где-то там успевают намазаться — кто мажется, потому что некоторые совсем не мажутся. Кому не надо, а кому не поможет.

Все смотрят, она говорит: зачем?

Надо позарез!

Она говорит: покрасить что-нибудь хочешь, что ли?

Я говорю: Настя, скорей, не успеваю!

Она плечами пожала, взяла мой платок, стерла помаду, смотрит на меня. Тут я ее обнимаю, просто обхватываю, чтобы не вырвалась, и начинаю целовать. Она ошалела и вырываться не сразу начала. Потом вырвалась, что-то кричит, все с ума сошли.

Я говорю: прости, не удержался. Ты знаешь, что у тебя самые красивые губы в мире?

Дурак, говорит. Но уже тише.

Между прочим, я целовал ее замечательно. Я на Вике тренируюсь. Мы взаимно учимся — и очень успешно. Она в соседнем доме живет, я прихожу и говорю: давай целоваться. Она говорит: давай. И мы начинаем. Она до того доходит, что сопеть начинает, елозит по мне руками и ногами, но я от нее больше ничего не хочу. Она совсем девочка еще, а я девочек не трогаю. То есть я и других никого не трогал еще, но девочек ни за что. Вика говорит: ты странный, ты издеваешься надо мной.

Я говорю: я не странный, а откровенный. Мне с тобой нравится целоваться, и все. Если тебя это не устраивает, я больше не приду.

Не устраивает, говорит, но приходи, я знаю, что ты меня не любишь, а я тебя, гада, люблю, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Ужас какой-то.

Куда-то я опять свернул… Хотя сворачивать некуда, впереди мисс Маша. Я не хочу приходить к ней пацаном. Я хочу не только целоваться уметь. Я всему хочу научиться. Между прочим, мамин, как его назвать, любовник не хочется, хахаль грубо, бой-френд — не люблю американизмов этих. Ну, пусть друг. Илья Сергеевич. Они работают вместе. Но это не важно. Короче, сижу дома один, вдруг вваливается этот Илья Сергеевич. Совсем обнаглел. Делает вид, что по делу.

Людмилы Максимовны нет?

Нет.

Он говорит, что и на работе нет, а телефон не отвечает.

Это правда, я телефон отключил, я его иногда отключаю, когда в медитацию ухожу, я медитацией занимаюсь, ни черта не получается пока, но уже что-то выходит. То есть ничего не выходит, но кажется, что еще немного и получится.

Короче, он вваливается пьяный. И бутылка при себе. Садится нахально на кухне, начинает пить и со мной разговаривать. И даже мне выпить предложил. Я отказался.

Я все попробовал, между прочим. Я хочу все знать. Водку пил и понял, что не мое. Вино — не мое, пиво — не мое. Наркотики тоже. Героин пробовал. Противно, они его обычной водой растворяют, а совсем кто уже в это дело вошел, вообще в шприц всыплет порошок, потом кровь вытянет из вены, порошок в этой крови растворится, и он ее обратно вкачивает. Настроение было вообще-то хорошее, без всяких глюков, зато потом как-то муторно было, настроение поганое. Не понравилось. Но решил пробовать дальше, чтобы знать все. Каллипсол пробовал, этот с приходом, с глюками, ханка тоже с приходом, но без глюков, винтом угощали, я даже сам с ними его варил, приход какой-то Дуровой, я испугался: вдруг передоза? На каждого же по-разному.

Из чего только не делают, из пенталгина, новокаина, из колдаксов там всяких. Приход на две минуты, вот и вся радость. Видел дурака: накупил этого колдакса упаковок десять, он дешевый относительно, из капсул ссыпал все, чего-то там нахимичил и начал качаться. Зальет кубиков десять этого дерьма, две минуты поторчит, бежит опять. И так раз десять. Идиотство полное… Ну, трава всякая — это вообще не в счет.

Короче, я программу выполнил, я попробовал все, только ЛСД не пробовал и экстази там всякие, у нас их достать трудно, но я уже не гонялся, мне хватило. Я понял, что меня туда не тянет, и успокоился. Значит, мне, замечательному политику, ничто не будет мешать. Главное, тут грязь во всем. И сама дурь редко чистая бывает, и шприцы хоть одноразовые, а им не терпится, чтобы пойти купить, они все равно одним на троих, а то на пять человек ширяются. И сами грязные все. Да и глюки тоже грязные. Но я к ним хожу все равно. Изучаю…

Короче, этот Илья Сергеевич говорит со мной, как со взрослым. О женщинах. Перед мальчиком хвалится, как не стыдно! Мне, говорит, чтобы женщину победить, нужен месяц или одна ночь. Нет, я его понял. Он себя считает великим умельцем. Камасутра ходячий. А ведь он тоже моим отчимом мог бы стать. Я бы повесился. Вид идиотский: взрослый дядя, а в кожанке ходит, волосы отпустил. На мотоцикле с байкерами гоняет. Хотя его дело. Главное — мысль он в меня заронил. Мне нужен опыт. Без опыта я до мисс Маши не дотронусь.

Я каждый день счастлив, я по пять часов с ней рядом сижу. С начала этого года, она тогда еще «Мисс губернией» не стала, но я уже понял, что люблю. Вообще-то еще раньше понял. Но я тогда все в приличного и тихого играл. То есть я на самом деле и есть приличный и тихий. Но… Рекламная пауза. Короче, на первом же уроке села к ней Мила-отличница, они два года вместе сидели. Тут я подхожу и говорю, что пересядь, пожалуйста.

С какой стати?

А с такой стати, что я Машу люблю!

Мила с ума сошла и смылась, я сел, кругом тишина. А я говорю спокойно, нормально, так, что все слышат: я тебя, Маша, действительно люблю, но ты не беспокойся, я приставать к тебе не буду. Я тебя буду молча любить.

Это было что-то!.. Между прочим, я в самом деле стараюсь с ней поменьше говорить. Даже жалею, что сел рядом. Я не хочу ее другом становиться. Это опасно. Она и так мне говорит то, что никому не говорит. Это опасно. Я умный, знаю: если с женщиной станешь другом, то потом в другой разряд трудно перейти. Она в тебе не видит мужчину уже. Поэтому я рядом, а как будто меня нет. Потому что хочу неожиданно появиться, как будто это не я. А если ничего не получится, я повешусь. И одним замечательным политиком будет меньше. Бедная наша страна!

ОНА

Писем ты от меня не дождешься. У меня на среднем пальце правой руки и так шишка от авторучки: профессиональная мозоль. Я ведь старательная, я до сих пор поурочные планы пишу. А надо еще диктанты проверять, сочинения, изложения, доклады, рефераты…

Я плохой учитель, потому что не люблю детей. Может, потому что у самой нет детей. Это ты виноват, ты продержал меня до тридцати лет. То говорил, что надо уладить дела. Потом жена заболела, грешно бросать в такой момент. Потом еще что-то. Пять с половиной лет ты меня держал. А потом взял и уехал. Вместе с семьей, с концами. Нет, ты не бессердечный совсем человек, ты прислал письмо с обратным адресом, рискуя, что я могу приехать…

Но ты хорошо меня знаешь, знаешь, что я не приеду. Но не надо было писать о своей печали и грусти. Не верю. Что писем ждешь — верю. Тебе там одиноко, вот и хочется с кем-то поговорить, хотя бы письменно. Но писем не дождешься. Буду вот на магнитофон наговаривать, а потом, может, пришлю, а может, и нет. Я это скорее для себя наговариваю. Но настолько привыкла к тебе обращаться, в том числе тогда, когда тебя рядом нет, что по привычке говорю будто бы тебе. Рассказываю.

А рассказывать нечего. Живу теперь одна, а не с больной мамой. Ты об этом мечтал. То есть не о смерти мамы, конечно, но чтобы у нас с тобой была квартира. И вот она есть. Я променяла опостылевшую свою окраину, свою опостылевшую опустевшую двухкомнатную квартиру на однокомнатную в центре. И меня взяли на работу в одну из лучших городских гимназий. Она недавно стала гимназией, школа как-то привычней звучит. И для учителей, и для учеников. Устроил меня старый мой друг, то есть такой же молодой, как я, но мы двенадцать лет знаем друг друга, учились вместе, он быстро пошел в гору и теперь в городском управлении образования. Редкостный подлец, между нами говоря, ужасно не хотелось пользоваться его помощью, но нет теперь ни у кого принципов, а я чем лучше других?

Как скучно это все.

Могу тебя порадовать: у меня никого нет. Я знаю, хотя я тебе теперь не нужна, но тебе все равно будет приятно, что у меня никого нет. И возможностей нет. В школе мужчины: завхоз-пенсионер, физкультурник с голосом-тенором и широкими бедрами, по-моему, голубой, хотя ничем себя не выдает, и математик, человек не от мира сего, забывающий за своей математикой обо всем на свете, в том числе и голову помыть.

Так что школа — и дом. Подруг нет, друзей нет. То есть какие-то знакомства остались, но я за пять с половиной лет настолько от всех отвыкла, что привыкать заново, налаживать связи — не хочу. Пожалуй, я рожу ребенка. Мне надо только найти кандидата. Здорового, красивого, умного. Почему ты не оставил мне ребенка? Ты ведь знал, что уедешь. Боялся, что я какой-нибудь иск предъявлю? Но ты же меня знаешь. Или себя боялся: вдруг полюбишь появившегося ребенка и рухнут все планы, рухнет карьера… Дурак, ей-богу. Оставил бы ребенка, и я бы тебе по гроб жизни благодарна была. И никаких писем не писала бы, ни звуковых, ни бумажных. А теперь вот сиди и слушай.

Я сказала, что не люблю детей, но это не точно. Я не люблю почему-то младший и средний школьный возраст, с шести до четырнадцати. А маленьких я люблю. И люблю старших. С ними можно уже говорить. А с маленькими, совсем маленькими, там вообще не надо говорить. То есть надо, но это просто гульканье материнское. А со средними и разговор какой-то средний, какой-то полуразговор, я этого не умею. Со старшими же можно уже почти всерьез, они меня за это, кажется, начинают понемногу уважать. Они чувствуют неподдельный интерес к себе. Они не знают, что это не просто интерес, а зависть. Нет, серьезно. Я вдруг на старости лет начала завидовать им. Я бы хотела оказаться вместе с ними. Не то чтобы заново начать, но… Не знаю… Я тебе скажу одну вещь, только ты не падай. С одной стороны, я вроде еще от тебя не отошла, с другой если б ты вернулся, я бы послала тебя к черту. Я вас, взрослых мужиков, видеть не могу: вы потные и вонючие козлы.