Впрочем, эта мысль мелькнула и сразу забылась.

Вступив в кабинет отца, Оделла с облегчением увидела, что хотя бы эта комната осталась прежней.

Тот же потертый красный кожаный диван, те же кресла.

Тот же заваленный бумагами большой письменный стол.

Те же картины с изображением лошадей и собак, которые она так любила разглядывать в детстве.

В загородном кабинете ее отца их было еще больше, и Оделла подумала, что он чувствует себя дома только когда его окружают эти картины.

— Как я рада снова увидеть вас, папенька! — воскликнула Оделла. — Я так тосковала без вас, и этот год показался мне таким долгим!

Она порывисто обвила его шею руками и поцеловала.

— Я хотел, чтобы ты приехала на каникулы, — сказал граф, — но твоя мачеха решила, что это плохо отразится на твоей усидчивости и потом помешает занятиям.

Оделла знала, что мачеха просто хотела, чтобы она не путалась под ногами, но ответила лишь:

— Теперь это уже позади, и я надеюсь, папенька, вы будете довольны» что я многому научилась.

— Ты вернулась, — сказал граф, — и сейчас только это имеет значение.

Он опустился на диван и, когда Оделла села рядом, обнял ее.

— Мне многое нужно сказать тебе, — проговорил он.

— О чем? — спросила Оделла. Она с удивлением заметила, что отец как-то замялся, и вдруг он сказал неожиданно:

— Ты помнишь бабушку?

— Вы имеете в виду мамину маму?

— Да.

— Конечно, я ее помню, — кивнула Оделла. — Но она умерла, когда мне было десять.

— Да, я знаю, — сказал граф. — Но тебя она любила особенно, потому что ты очень похожа на мать.

— Я помню, она говорила, — сказала Оделла. — И у нее была миниатюра с моим портретом, которая потом висела в будуаре у мамы.

Сказав это, Оделла невольно подумала — что с ней стало теперь?

Граф сказал, словно она спросила об этом вслух:

— Сейчас она лежит у меня в столе, и когда я сравниваю ее с портретом твоей матери в этом же возрасте, то с трудом нахожу различия.

— Я счастлива, что похожа на маму, — с легким вздохом сказала Оделла.

Она хотела добавить: и благодарна судьбе, что не похожа на мачеху, но промолчала.

Ее мать была белокурой.

Каштановые волосы новой графини, если присмотреться, отливали рыжеватым блеском, и Оделла подозревала, что это не их естественный цвет.

Тем не менее мачехе нельзя было отказать в красоте.

И все же в ее красоте было что-то легковесное, неглубокое — что никак нельзя было сказать о красоте матери Оделлы.

— Я всегда думал, — сказал неожиданно граф, — что твоя мать была самой красивой женщиной из всех, что я встречал в своей жизни. Но я полюбил ее не только за это.

Оделла внимательно слушала, а он продолжал:

— Она обладала силой и красотой духа, которые у тебя, моя милая, тоже есть. Это то, чего нельзя узнать из книг, то, чему не может тебя научить ни один, даже самый лучший учитель. — Он улыбнулся: — Это — то, что приходит из самых глубин твоего существа.

Оделла склонила голову ему на плечо.

— О, папенька, ваши слова для меня — самый лучший, самый чудесный подарок на свете!

— Я говорю правду, — сказал граф, — и это качество пригодится тебе в будущем. Ты должна обещать мне, Оделла, что независимо от того, что случится, ты будешь следовать своей интуиции.

Он говорил серьезно, и Оделла так же серьезно ответила:

— Именно это я стараюсь делать, потому что мама велела мне доверять лишь интуиции в оценке людей, — точно так же она сама поступала.

— Твоя мать была права, и этот совет ты не должна забывать, — сказал граф.

— Я никогда не забуду ничего, что говорила мне мама, — пообещала Оделла.

Воцарилась тишина, и лишь через некоторое время она сказала:

— Вероятно, у вас есть серьезная причина говорить мне об этом именно сейчас, папа?

Ее отец улыбнулся.

— Используй свою интуицию и получишь ответ — «да»!

— Какая же? — спросила Оделла. Отчего-то внезапно ее охватил страх. Она с самого приезда не могла избавиться от чувства тревоги и догадывалась, что этот разговор как-то связан с ее причиной.

Граф, задумался, подбирая слова, и наконец сказал:

— Поскольку твоя бабушка обожала твою мать, то, умирая, она завещала ей все, что имела.

Оделла слушала, а граф говорил:

— В то время это было не много — несколько сотен в год. Твоя мать оставила все тебе. И теперь ты неожиданно стала очень богатой девушкой!

— Я… я не понимаю, — воскликнула Оделла. — Мне всегда представлялось, что семья мамы была довольно бедной,

— Это правда, — кивнул граф. — Но незадолго до смерти твоя бабушка получила некоторое количество акций от своего крестного отца, который был американцем.

— Американцем! — воскликнула Оделла.

— Не помню, чтобы твоя мать хоть раз упоминала о нем, — сказал граф, — но он был родом из штата Техас.

Граф помолчал и затем продолжал:

— К сожалению, поскольку мы люди довольно замкнутые, нас не особенно интересует, что происходит по ту сторону Атлантики.

— И он оставил акции бабушке? — уточнила Оделла, пытаясь понять. — Почему же мама не могла ими воспользоваться?

— Именно это я собираюсь тебе объяснить, — сказал граф. Он опять на мгновение замялся, а потом произнес: — Акции, которые унаследовала твоя мать, за минувший год невероятно взлетели в цене. Они вложены в нефть, и нефть, найденная в Техасе, означает, что их владельцы в мгновение ока стали миллионерами!

Оделла потрясение уставилась на него.

— И вы говорите, папа, что эти деньги теперь мои?

— Ну да, моя дорогая, — и ты должна понимать, что это накладывает на тебя очень большую ответственность,

— О, если бы мама знала! — воскликнула Оделла. — Она так мечтала построить больницы и школы в деревнях вокруг Шэлфорда!

— Я знаю, — сказал граф. — Но, к сожалению, у меня для этого никогда не было свободных денег.

— А я могу сделать это сейчас? — спросила Оделла.

Граф улыбнулся:

— Если хочешь. Но в то же время не забывай, что вряд ли ты проведешь остаток жизни в Шэлфорде.

Оделла вопросительно посмотрела на него, и он пояснил:

— Ты, конечно же, выйдешь замуж, и, хотя это отчасти разобьет мое сердце, поскольку мы опять будем в разлуке, я хочу, чтобы ты была так же счастлива с мужем, как был счастлив я с твоей матерью.

Оделла заметила, что он не сказал «как я с Эсме».

— Я молюсь, папа, — ответила она, — о том, чтобы найти человека, которого буду любить и который будет любить меня так же, как вы любили маму. Но, по-моему, на всем свете нет другого столь же замечательного человека, как вы!

— Теперь и ты решила мне льстить, — рассмеялся граф. — Конечно же, ты найдешь кого-то, но в то же время тебе будет нелегко избежать охотников за приданым!

— Я читала об этих охотниках, — сказала Оделла, — а девочки в пансионе часто смеялись над итальянскими аристократами, которые только и знают, что высматривать богатых невест!

— Боюсь, что и в Англии найдется немало тех, кто делает то же самое, — заметил граф. — Поэтому, моя драгоценная дочь, я должен предпринять все, что в моей власти, чтобы оградить тебя от людей, для которых твои деньги — неодолимый соблазн.

Оделла вздохнула.

— Я понимаю, папа, о чем вы говорите, — сказала она, — и, разумеется, буду очень осторожна.

Она подождала чуть-чуть и добавила:

— Но, мне кажется, если я, как мама, использую интуицию, то найду человека, подобного вам, и буду знать, что он любит меня просто потому, что я — это я.

— Не так-то уж это легко, — возразил граф. — За свою жизнь я слишком часто видел, как девушек начинают преследовать с первого выезда в свет — и только лишь потому, что всем известно: у них большое приданое.

— Тогда, как только я получу предложение — если я его получу, — сказала Оделла, — то вы должны использовать свою интуицию, папа, и сказать, стоит мне доверять этому человеку или же нет.

Граф издал короткий смешок.

— Это тоже не просто. У некоторых мужчин есть то, что твоя мать называла «медовый язычок», а девушки, как бы умны они ни были, редко могут устоять перед сладкими речами. Не покривив душой, дочка, скажу, что я действительно очень встревожен!

— Ох, папа, я не хочу, чтобы вы тревожились из-за меня! — вскричала Оделла. — Давайте уедем за город и будем думать только о лошадях. Забудем о молодых людях, которые предпочитают блеск золота стремительной скачке по весенним полям.

Граф засмеялся.

— Я бы с удовольствием, — сказал он. — Но ты не хуже меня знаешь, что у меня есть обязанности в Палате лордов, и кроме того, твоя мачеха всем сердцем стремится ввести тебя v высший свет.

Оделла обиженно поджала губы.

Теперь она поняла, почему мачеха так суетится.

Ничто не могло доставить ей большей радости, чем громадный бал, который теперь они могли позволить себе дать.

Она была готова продать душу за дорогие платья и бесконечные приемы.

А Оделла была бы приглашена на них не как обычная дебютантка, а как девушка, окруженная золотым ореолом.

У Оделлы сами собой вырвались слова:

— И я полагаю, папа, у меня нет никакой возможности отказаться от этих денег?

— Отказаться? — переспросил граф.

— Мне они не нужны, — сказала Оделла. — Вы любили маму не за то, что она имела или не имела, а ради нее самой. Неужели во всем мире не сыщется человека, который тоже полюбит меня за то, что я такая, какая есть?

— Отчего же — их будет в избытке, — отвечал ей отец. — Но тех, кто захочет просто-напросто завладеть твоим состоянием, будет еще больше. Ведь по нашим законам деньгами жены распоряжается муж.

— По-моему, это несправедливо! — возразила Оделла.

Граф воззрился на дочь в изумлении.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что ты — одна из этих сторонниц эмансипации, которые стремятся держать все в собственных руках и больше не желают полагаться на мужа?