Статья сопровождалась фотографией, при виде которой у Пола на мгновение защемило в груди. Он некоторое время вглядывался в фотографию, а затем прикрыл глаза. Увлечение! Иди к черту, Оливия!

Редактор «Газетт» сказал, что он пишет в «чрезмерно эмоциональном» стиле – замечание, которое он уже неоднократно слышал за годы своей работы в «Вашингтон пост». Но как по-другому описать красочные работы Энни? Пол не мог себе этого представить.

– Ты можешь сделать роман из эпидемии гриппа, – однажды заметил ему редактор «Вашингтон пост». – Забудь, что ты поэт, когда входишь в дверь своего кабинета.

Следующий час Пол провел, собирая костяк новой статьи об Энни, а затем составил список тех, у кого утром он должен взять интервью. Конечно же, Том Нестор и директор приюта для женщин, подвергшихся насилию. Он записал еще несколько имен. Времени у него было предостаточно. «Газетт» выходила лишь три раза в неделю, и следующий номер появится только послезавтра.

Пол вышел из кабинета и вернулся в машину. Чемодан на заднем сиденье дразнил его. Ну, и куда мы направляемся теперь, Пол? Он знал несколько мест, где можно снять номер, но это не к спеху. Он снова выехал на шоссе и направился на север, через пару миль свернув на стоянку около хребта Жокея. Он вылез из машины и пошел по песку в сторону громадных дюн. Снег прекратился, еще когда он сидел у себя в кабинете, и теперь безоблачное небо блестело звездами. Дюны быстро окружили его со всех сторон, создавая жутковатый лунный пейзаж, и Пол впитывал тишину и одиночество. Его тяжелое дыхание было единственным звуком, нарушавшим безмолвие, когда он, размахивая руками, чтобы не замерзнуть, поднимался по склону самой большой, припорошенной снегом дюны. Очки запотели, и он снял их, чтобы они не мешали ему закончить подъем.

К тому моменту, когда он добрался до вершины, его ноги совершенно одеревенели. Он снова надел очки и повернулся лицом на север. Резкий холодный ветер вздымал песчинки, которые безжалостно кололи его щеки. Пол засунул замерзшие руки глубоко в карманы пальто. Он на самой вершине. В ожидании он всматривался в горизонт.

Да. Вот он. Крошечный огонек маяка. Он погас, и Пол начал считать: «и раз, и два, и Три, и четыре». Огонек снова зажегся. Маяк на Кисс-Ривер. Он наблюдал, как огонь зажигался и исчезал вдали, навязывая свой томный, гипнотический ритм. Чистый белый свет. Энни сказала ему во время одной из их бесед, что не видит смысла в чистом, неокрашенном стекле. «Это то же самое, что жить без любви», – заявила она, а затем рассказала ему о своей фантазии: вставить витражи в окна маяка на Кисс-Ривер.

– Мне представляются женщины, – объясняла она, – в длинных, летящих платьях. Розовые, розовато-лиловые. Бледно-голубые.

В своей статье он не упомянул об этом. Она рассказала ему массу вещей, которые он сохранил для себя одного.

Порыв ледяного ветра пронизал его насквозь через пальто и обжег глаза. Энни. Увлечение.

Только с моей стороны.

Пол сел на холодный песок и обхватил голову руками, наконец позволив себе заплакать о том, что он потерял и чего он никогда не имел.

ГЛАВА 3

Июнь, 1991

Любимым воспоминанием Алека О'Нейла об Энни было самое первое. Он стоял на поляне, точно на том же месте, где и сейчас. И ночь тогда была такой же безлунной, как сегодня, а ночной воздух черным и липким, как деготь. Маяк, возвышавшийся над ним, испускал свой длинный ослепительный луч каждые четыре с половиной секунды. Пауза между двумя вспышками казалась вечностью в темноте, и когда свет вспыхнул в очередной раз, он увидел девушку, направлявшуюся в его сторону. Сначала он решил, что это лишь плод его воображения. Что-то происходит с головой, если стоишь здесь и ждешь того момента, когда прожектор маяка снова повернется и озарит песок. Но это действительно была девушка. При следующей вспышке он увидел ее длинные, непокорные рыжие волосы, желтый рюкзак, висевший на левом плече. Похоже, она была на год или два моложе его – ей было где-то около двадцати. Она начала говорить, как только подошла к нему, а он стоял словно завороженный. Ее зовут Энни Чейз, сказала она, и ее хриплый голос удивил его. Она ехала на попутных машинах вдоль побережья из Массачусетса во Флориду, всю дорогу не удаляясь от воды. Она хотела потрогать океан в каждом штате. Она хотела ощутить, как теплеет вода по мере продвижения на юг. Он был заинтригован. Не мог сказать ни слова. При свете маяка он увидел, что она достала из рюкзака мексиканское серапе и расстелила его на песке.

– Я не занималась любовью много дней, – сказала она, в темноте взяв его за руку. Он позволил ей усадить себя на одеяло и почувствовал внезапный приступ стыдливости, когда она потянулась к застежке на его джинсах. И это несмотря на то, что стоял 1971 год, ему было двадцать два года и уже пять лет как он стал мужчиной. Но все-таки они были абсолютно незнакомы!

Он едва мог сосредоточиться на своих ощущениях – настолько был зачарован ею. Мелькающие картины, выхватываемые проблесками маяка каждые четыре с половиной секунды, дразнили его. Он бы ни за что не нашел ее в дегтярно-черной темноте между вспышками света, если бы не чувствовал ее под своими руками. Пульсация света сбивала их с собственного ритма, заставляя поначалу хихикать, а затем стонать от попыток подстроиться в такт друг другу.

Он привел ее в коттедж, в котором жил вместе с тремя друзьями. Они только что окончили технический колледж в Виргинии, и приехали на лето в Аутер-Бенкс поработать на строительную компанию, прежде чем продолжить обучение. Последнюю пару недель они красили маяк на Кисс-Ривер и ремонтировали кое-что в доме старой смотрительницы. Обычно они проводили вечера за выпивкой или в поисках женщин, но на сей раз все четверо вместе с Энни расположились в маленькой, полной песка гостиной, угощаясь гранатами, извлеченными ею из рюкзака, и играя в игры, которые она, казалось, придумывала на ходу.

– Заканчиваем предложение, – объявила Энни со своим бостонским акцентом, и тут же все внимание сосредоточилось на ней. – Я дорожу…

Она ободряюще взглянула на Роджера Такера.

– Своей доской для серфинга, – честно сказал Роджер.

– Своим «харлеем», – сказал Джим, брат Роджера.

– Своим членом, – сказал Билл Ларкин со смехом.

Энни закатила глаза с притворным недовольством и повернулась к Алеку:

– Я дорожу…

– Сегодняшним вечером, – сказал он.

– Сегодняшним вечером, – согласилась она с улыбкой.

Он наблюдал, как она вынимает очередное красное зернышко из граната и кладет его в рот. Следующее зернышко она положила на раскрытую ладонь. И пока они играли, она продолжала есть так – одно зернышко в рот, другое на ладонь – до тех пор, пока их не набралась полная ладонь. Когда шкурка ее граната на тарелке опустела, она поднесла ладонь к свету, любуясь зернышками словно горстью рубинов.

Он был поражен, что его друзья сидели здесь, совершенно трезвые, и играли с ней, но быстро понял, в чем дело. Они находились под действием ее чар. Она мгновенно превратилась в магнетический центр этого коттеджа, всей вселенной.

– Я хочу… – сказала Энни.

– Женщину, – простонал Роджер.

– Пива, – сказал Джим.

– Чтобы меня уложили в постель, – сказал Билл предусмотрительно.

– Тебя, – сказал Алек, удивляя самого себя. Энни взяла кроваво-красный рубин из своей горстки и потянулась вперед, чтоб положить его в рот Алеку.

– Я хочу, чтобы меня держали, – сказала она, и в ее глазах застыл вопрос.

Ты готов к этому? – спрашивали ее глаза. – Потому что я не хочу, чтобы меня брали слегка.

Уже лежа в постели этой ночью, он понял, что она имела в виду. Ей казалось, что она никак не может достаточно приблизиться к нему.

– Я могу любить мужчину безногого или безмозглого, или бессердечного, – сказала она. – Но я никогда не смогу полюбить мужчину, у которого нет рук.

Она переехала к нему, отказавшись от идеи путешествия на попутках по побережью. Это выглядело так, как будто она нашла его и нисколько не сомневалась, что будет с ним всегда. Обсуждению это не подлежало. Ей нравилось, что он учился на ветеринара, и она сможет приносить ему раненых животных, чтобы он их лечил. Чайки со сломанными крыльями, тощие кошки с поврежденными лапами или порванными ушами. За неделю Энни находила столько больных животных, сколько обычный человек не встречал за всю свою жизнь. Она не искала их специально, но все же они попадались ей постоянно. Позже он понял: их тянуло к ней потому, что она была одной из них. Ее раны не были телесными. Нет, тут все обстояло благополучно. Ее боль таилась внутри, и за лето он понял – она хотела, чтобы он вернул ей утраченную целостность натуры, в этом была его задача.

Сейчас в этом темном густом воздухе он с мучительным напряжением считал секунды, разделявшие вспышки маяка. Двадцать лет прошло с той первой ночи. Двадцать упоительных лет до этого последнего года. До той рождественской ночи пять месяцев назад. Он приходил сюда три, может быть, четыре раза в неделю, потому что более, чем какое-либо другое, это место напоминало ему об Энни. Дело было не только в том спокойствии, которое он здесь ощущал, просто здесь он был ближе к ней. Настолько близко, насколько это возможно…

У него за спиной что-то хрустнуло. Алек обернулся, прислушиваясь. Может быть, это дикий мустанг – из тех, которые бродят по берегам Кисс-Ривер? Нет. Он слышал твердые шаги: кто-то шел со стороны дороги через поле. Алек пристально вглядывался в темноту, ожидая очередной вспышки света.

– Папа?

Луч поймал темные волосы и красную футболку его сына. Должно быть, Клей пришел за ним следом. Он пересек полоску песка и остановился рядом с отцом. Ему было семнадцать лет, и за последний год он стал ростом с Алека. Алек все еще не мог привыкнуть к тому, что их глаза на одном уровне.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Клей.