– Все дело в Фарли. Я ведь прекрасно знаю, что ты с ним встречаешься.

– Нет, больше нет! – вскричала Пола со сверкающими глазами, еле удерживая дрожь губ. – Уже несколько месяцев как я прекратила наши встречи.

Еще не кончив говорить, она поняла свою ошибку. Ведь ее ответ только подтверждал догадку бабушки: как всегда, та без труда загнала свою внучку в ловушку и вынудила признать то, чего она ни под каким видом делать не собиралась.

Эмма негромко рассмеялась, при этом, однако, не сводя с Полы по-прежнему пристального взгляда своих стальных глаз.

– Не переживай, дорогая. Я ведь вовсе не сержусь. Да и никогда не сердилась. Меня только интересовало, почему это ты мне ничего не хочешь рассказать сама. Ты же всегда со мной всем делишься.

– Сперва я решила ничего тебе не говорить, зная, как ты относишься к семейству Фарли. Это ваша кровная месть! Я не хотела расстраивать тебя. Одному Богу известно, сколько у тебя в жизни разных бед и без этого. Ну, а когда мы с ним перестали видеться, тем более не было смысла сообщать тебе о наших встречах. Одним словом, я просто не желала тебя беспокоить. Вот и все.

– Фарли меня отнюдь не беспокоят! – отрезала Эмма. – И хочу тебе напомнить, если ты забыла, моя дорогая: Джим Фарли является одним из моих служащих. Неужели ты думаешь, что я поручила бы ему вести дела компании „Йоркшир консолидейтед ньюспейпер”, если бы не доверяла ему? – Эмма в упор взглянула на Полу и затем быстро спросила (чувствовалось, что ее так и разбирает любопытство): – А почему ты с ним теперь больше не встречаешься?

– Потому что... потому что... мы... он... потому... – забормотала Пола и запнулась, сомневаясь, стоит ли ей продолжать.

Ей меньше всего хотелось расстраивать бабушку. Впрочем, каким-то непостижимым образом та все равно уже все знала, подумала она со вздохом. Понимая, что загнана в угол, Пола собралась с духом и сказала:

– Я прекратила видеться с Джимом, потому что поняла, что все слишком серьезно. В конце концов дело должно было закончиться для меня сердечной раной, я это чувствовала. И не только для меня, но и для него тоже. И для тебя это было бы болезненно. – Она помолчала и, отведя взгляд в сторону, тихо, но твердо произнесла: – Ты ведь не допустила бы, чтобы один из Фарли стал членом нашей семьи, не так ли, бабушка?

– Совсем в этом не уверена, – проговорила Эмма чуть слышно.

„Так значит, вот как далеко у них все зашло”, – пронеслось у нее в мозгу. Она вдруг ощутила, как на нее навалилась нечеловеческая усталость, от которой ныли скулы и щипало в глазах. Больше всего на свете ей хотелось сейчас закрыть глаза и прекратить этот дурацкий и бесполезный разговор. Она попыталась улыбнуться Поле, но пересохшие губы отказывались двигаться. Сердце ее сжалось, переполненное горечью. Горечью, которая, как она считала, давно должна была пройти. Она-то думала, что все забыто, но оказывается, память об этом человеке жива, острой болью отдаваясь в сердце. Лицо ее вдруг так изменилось, как будто она сразу осунулась. Она увидела Эдвина Фарли как бы воочию, словно он стоял сейчас перед нею. А рядом с ним, в отбрасываемой им тени, прятался Джим, похожий на него как две капли воды. Обычно, если Эдвин и возникал в ее памяти, то тут же испарялся, но на этот раз почему-то не желал этого делать, и старая боль, которую он ей когда-то причинил, вспыхнула в ее сердце с новой силой. Чувство подавленности было столь гнетущим, что некоторое время Эмма не могла произнести ни слова.

Пола с тревогой следила за своей бабушкой: впервые она видела это строгое лицо омраченным неизбывной печалью. Взгляд Эммы сделался отсутствующим, глаза были устремлены в пространство, губы сжались в жесткой и горькой усмешке. „Будь прокляты все эти Фарли!” – чертыхнулась про себя Пола, подаваясь вперед, и взяла Эмму за руку.

– Да с этим уже давно покончено, бабуля! И вообще ничего серьезного, клянусь тебе! Меня это больше не волнует. Решено: я еду в Париж. И перестань, пожалуйста, переживать, умоляю тебя. Я просто не могу, когда у тебя такое выражение лица, – и Пола примирительно улыбнулась, все еще тревожась за бабушку и готовая сейчас согласиться на любое ее предложение. Вся эта гамма чувств, овладевших ею, смешивалась с душившей ее сердце мучительной злобой: как же это она позволила бабушке вынудить ее затеять весь этот смехотворный разговор, которого ей столько месяцев подряд удавалось избежать...

Но прошло немного времени – и тревожное выражение в конце концов исчезло с лица Эммы. Она с трудом сглотнула, и стало ясно, что твердость характера помогла ей взять себя в руки. Да, железная воля всегда была тем фундаментом, на котором покоились ее власть и сила.

– Джим Фарли, – начала она как можно спокойнее, – отличный человек. Совсем не похож на других... – она набрала в легкие побольше воздуха, чтобы продолжить их беседу и сказать Поле, что та может возобновить, если хочет, дружбу с Джимом Фарли, но сил на это у нее не было.

Вчера для нее стало сегодня. Прошлое не желало уходить.

– Давай не будем больше говорить о Фарли! – взмолилась Пола. – Я же ведь сказала тебе, что отправляюсь в Париж! – Пола изо всех сил сжала бабушкину руку. – Ты всегда знаешь лучше, что надо в первую очередь. И потом, мне же все равно надо посмотреть, как там у нас идут дела.

– По-моему, тебе просто необходимо это сделать, Пола!

– Так я и поступлю. Сразу же, как только мы с тобой вернемся в Лондон, – быстро согласилась Пола.

– Что ж, неплохая мысль, – бросила Эмма.

Чувствовалось, что она явно рада, как и внучка, переменить наконец тему разговора. К тому же ей было жаль зря расходовать время, чего она старалась всю свою жизнь себе не позволять. Для Эммы время было чересчур дорогостоящим товаром. Время всегда стоило денег. Больших денег. И тратить его сейчас на то, чтобы предаваться пустопорожним мыслям о минувших днях, воскрешая из небытия события, которые причинили ей когда-то столько боли, не имело смысла. Событий, срок давности которых составлял без малого шесть десятилетий.

Всю свою жизнь Эмма спешила. Вот и сейчас она буквально сгорала от нетерпения поскорее начать действовать.

– Как только мы прилетим в Нью-Йорк, мне надо будет сразу же поехать в офис. Чарльз отвезет вещи на квартиру потом, после того, как высадит нас с тобой у конторы. Знаешь, меня тревожит Гэй. А ты не заметила ничего, когда говорила с ней по телефону?

– Да нет. А что тебя беспокоит? – спросила Пола, откинувшись в кресле и обретя обычное спокойствие после того, как разговор о Джиме Фарли так быстро закончился.

– Трудно сказать, что именно вызывает мою тревогу, – задумчиво ответила Эмма. – Но интуиция подсказывает мне, что с нею происходит что-то неладное. После возвращения из Лондона она позвонила мне в Техас, и я сразу заметила, что она чем-то раздражена. И потом несколько раз было то же самое. Неужели ты не обратила внимания, каким тоном она разговаривает?

– Нет. Но я почти с ней и не разговаривала, поскольку она большей частью звонила тебе. Ты что, считаешь, что у нас в Лондоне какие-то неприятности? – с растущей тревогой в голосе спросила Пола.

– Хочу надеяться, что нет, – с трудом сдерживая беспокойство, сказала Эмма. – Только этого мне еще не хватало после „Сайтекса”.

Она нервно забарабанила пальцами по откидному столику и посмотрела в иллюминатор. Все это время она не переставала думать о делах и о своей секретарше Гэй Слоун. Мозг Эммы работал, как безупречная вычислительная машина: одно за другим она прокручивала в голове все, что могло бы случиться в их лондонском отделении. Но вот раздался щелчок – и машина отключилась. Бесполезно, решила Эмма. Произойти там могло все, что угодно, так что нечего заниматься разными предположениями и строить догадки. Очередная потеря времени – только и всего.

Повернувшись к Поле, она невесело улыбнулась:

– Ничего, скоро узнаем, моя милая. Мы с минуты на минуту приземлимся.

2

Американская штаб-квартира компании „Харт Энтерпрайзиз” занимала шесть этажей современного здания на Парк-авеню в районе Пятидесятых улиц. Если сеть английских универмагов, основанная Эммой Харт много лет назад, являлась как бы видимым символом ее успеха, то „Харт Энтерпрайзиз” представляла собой его движущую силу – сердце и мускулы. То был гигантский спрут, чьи щупальца простирались чуть ли не по всему миру, держа в своих цепких объятиях швейные фабрики, камвольно-суконные комбинаты, недвижимость, компанию по розничной торговле и несколько газет в Англии, не считая крупных пакетов акций в других наиболее крупных английских компаниях.

Эмме Харт как основателю принадлежали по-прежнему все сто процентов акций „Харт Энтерпрайзиз”, которая находилась полностью под ее единоличным контролем, как, впрочем, и „Харт Сторз” – сеть универмагов, носившая ее имя и охватывавшая север Англии, Лондон, Париж и Нью-Йорк. „Харт Сторз" в отличие от „Харт Энтерпрайзиз” была государственной компанией, акции которой можно было приобрести на Лондонской бирже, хотя Эмма являлась там председателем совета директоров и владела контрольным пакетом акций. Что касается „Харт Энтерпрайзиз", то, помимо перечисленного, она располагала в Америке недвижимостью, компанией по пошиву одежды на Седьмой авеню и имела крупные пакеты акций в нескольких промышленных предприятиях США.

„Харт Сторз" и „Харт Энтерпрайзиз" оценивались во многие миллионы фунтов стерлингов, а между тем это была лишь часть ее состояния. Помимо всего прочего, Эмме принадлежали сорок процентов акций корпорации „Сайтекс", крупные авуары в Австралии, включая недвижимость, горные разработки, угольные шахты и одно из самых крупных в стране овцеводческих хозяйств в Новом Южном Уэльсе. Небольшая, но весьма богатая компания „Э. Х. Инкорпорейтед”, находившаяся в Лондоне, осуществляла все операции, связанные со всеми ее личными капиталовложениями и недвижимостью.

Эмма взяла себе за правило не реже нескольких раз в год наезжать в Нью-Йорк. Она принимала самое деятельное участие во всех начинаниях своей обширной империи, но вовсе не потому, что не доверяла своим управляющим: скорее в ее душе жила постоянная подозрительность, присущая жителям Йоркшира. Она не желала ничего оставлять на волю случая и, кроме всего прочего, считала важным свое присутствие в деловом центре Америки – хотя бы эпизодически. Как только „Кадиллак”, встречавший их в аэропорту Кеннеди, остановился перед подъездом небоскреба, где размещалась штаб-квартира ее компании, Эмма вновь подумала о Гэй Слоун. Тогда, в Техасе, разговаривая по телефону, она сразу же почувствовала, что ее секретарша нервничает. Сперва она приписала это обычной усталости, вызванной долгим трансатлантическим перелетом, но, странное дело, в последующие несколько дней нервозность Гэй не только не ослабевала, но наоборот, увеличивалась. Голос Гэй дрожал, она говорила отрывисто, и Эмме всякий раз казалось, что ее секретарша хочет поскорее свернуть их телефонный разговор. Это не только озадачивало Эмму, но и тревожило – уж очень не похоже это на обычно выдержанную и спокойную Гэй Слоун. Может быть, всему виной ее личные проблемы? Впрочем, хорошо зная свою секретаршу, она склонна была исключить подобную версию. Интуиция подсказывала Эмме: Гэй нервничает из-за дел, связанных с их бизнесом. Дел, достаточно важных для компании и каким-то образом затрагивающих ее лично. Вот почему, еще в лимузине, она приняла твердое решение прежде всего переговорить со своей секретаршей.