Она несколько удивилась тому, что он посчитал нужным вдаваться в детали, как будто брат был знаком со столькими Мерси Доусон, что без подсказки не определил бы, которая из них стоит перед ним. Она знала, что он пользовался успехом у женщин, знала о том, с какой неуемной страстью он искал удовольствий, но наверняка он был достаточно хорошо воспитан, чтобы помнить каждую из женщин, с которыми имел плотскую связь.

В комнате повисло напряженное ожидание, словно все присутствующие были соединены фортепианными струнами и каждый из них ждал, когда прозвучит аккорд.

Майор Лайонс посмотрел на нее, присмотрелся внимательно, но в его голубых глазах не отразилось никаких чувств. Совершенно никаких. Она была всего лишь одной из многих сестер, которые в свое время привлекли его внимание. Унижение от этого мгновения, мгновения низведения до чего-то совершенно незначительного, абсолютно не стоящего запоминания, несмотря на все то, что их связывало… оно было почти невыносимо. Она не представляла, как такое можно выдержать, но знала, что выдержит. Ради Джона.

Дилемма подняла свою уродливую голову. Что делать? Отстаивать право Джона остаться здесь и постараться убедить их, что майор Лайонс действительно его отец, или же забрать сына и, навсегда распрощавшись с ними, научиться выживать самой? Она знала, что отец не разрешит ей вернуться домой. Ему она была не нужна, и сюда он пришел исключительно ради того, чтобы извлечь какую-то выгоду из такого положения: если не разжиться деньжатами, то хотя бы обзавестись влиятельным зятем.

— Конечно, я помню ее.

Мерси вздрогнула от неожиданности. Чувство облегчения и страх забились в ее груди. Противоречивые желания, противоречивые чувства. Когда она думала, что он мертв, все казалось намного проще. Теперь же могла всплыть правда, и она не знала, чем это обернется для нее — добром или злом.

Майор Лайонс слегка поклонился:

— Мисс Доусон.

— Майор, я так рада, что вы живы!

Несмотря на то, что его воскрешение могло обернуться для нее большими бедами, слова эти были сказаны от души. Мерси чуть не сошла с ума от горя, когда увидела его имя в списке погибших. Она была обязана ему стольким, что и вовек не расплатилась бы.

— Не больше, чем я, могу вас заверить.

От резковатого тембра его голоса по телу ее разлилось томление. Какая же ты дуреха, Мерси! Он так разговаривает со всеми женщинами, и ты не какая-то особенная. Но было время, когда она думала, надеялась, смела мечтать, что он уделял ей внимание, потому что считал особенной, потому что выделял ее среди всех сестер. Имя ее он запомнил с первого раза. Потом-то она сообразила, что придала слишком большое значение этому незначительному успеху. Он каждую сестру милосердия знал по имени. Он даже различал сестер-близняшек Мэри и Маргарет, которых никто больше не мог различить.

— И ее отец, мистер Доусон…

— Вы погубили мою девочку! — завопил отец, помешав Айнсли представить его как положено.

Досада переполнила ее. О, какую же запутанную паутину мы плетем…

Глаза майора Лайонса слегка расширились, и его взгляд снова обратился на нее. Чело его прорезали складки, и Мерси видела, как он сосредоточился, пытаясь припомнить, что между ними было. Как он мог забыть? Или темнота помешала ему хорошенько ее рассмотреть? Или она всего лишь принимала желаемое за действительное, когда подумала, что он ее узнал? Хотя вряд ли будет лучше, если он узнает в ней леди, которую спас той страшной ночью. Возможно, его замешательство, наоборот, ей на руку. Она сейчас просто во всем признается и избежит унижения.

Но с чего начать? О чем рассказать? О чем умолчать? Какие выводы он сделает из того, что от нее услышит? Она дала слово и была намерена сдержать клятву любой ценой.

— Стивен, дорогой, подойди ко мне, — сказала герцогиня и поманила его к себе.

Он пошел к ней, но как-то неуверенно, как будто потерялся в этой большой комнате, так хорошо ему знакомой, и не знал, как себя вести. Она видела слишком много мужчин с таким же выражением лица, с такой же пустотой в душе, словно их сущность осталась на поле боя, а вернулись только тела. Война поглощала не только боеприпасы, провиант, форму и медикаменты.

— Это Джон, — мягко произнесла герцогиня, когда он подошел. — Мисс Доусон уверяет, что это твой сын. Он похож на тебя.

— Я бы так не сказал. Начать с того, что я намного выше.

Герцогиня усмехнулась, и глаза ее наполнились слезами, точно она вдруг увидела того юного балагура, каким был когда-то ее сын. Она взяла его за руку.

— Как думаешь, это возможно? То, что он твой?

Он обошел мать, чтобы получше рассмотреть Джона. Своей большой рукой, раскрыв ладонь, приподнял головку мальчика. Бледные пушистые волосики мягко легли на его длинные тонкие пальцы. Сердце Мерси затрепетало, одновременно наполняясь счастьем и разрываясь. Сколько раз она представляла, как он возьмет на руки ее сына, но все эти фантастические мечты не смогли подготовить ее к тому мгновению, когда он на самом деле прикоснулся к этому драгоценному ребенку. Он узнает себя в нем. Конечно же узнает! И признает его своим, если даже откажется от нее. Ибо она не представляла большего счастья для Джона, чем отцовское признание. Однако она осознавала, что Джона у нее могут отнять. Рождение ребенка вне брака было ответственностью исключительно матери, но эта могущественная семья могла обойти законы. Если в карман ее отца упадет несколько монет, Мерси превратится в нищенку, и единственное, что она ценила, окажется недосягаемым.

— При моей-то славе заправского волокиты это, конечно, возможно, — пробормотал Стивен, потом поднял глаза на нее, присмотрелся, и она снова ощутила силу их воздействия. Что он видел, когда смотрел на нее? Видел ли он ее такой же, как в ту ночь, когда спас ее? Или такой, какой она была сейчас — твердо намеренной спасти своего ребенка, не сумев спасти столь многих?

— Ты должен позаботиться о девушке, — тихо, но твердо произнесла его мать. — Если ты, конечно, не сомневаешься, что это твой сын.

Сейчас он все расскажет, посмеется над ее смехотворным заявлением. Чтобы такой мужчина, как он, мог возжелать такую женщину, как она…

— Разумеется, я позабочусь о ней.

Колени Мерси задрожали и превратились в кисель. Она опустилась на стул. Он только что согласился жениться на ней?

Нет, это невозможно! Наверное, ей послышалось. Достопочтенный Стивен Лайонс, известный повеса и соблазнитель женщин. Майор Стивен Лайонс, бравый солдат, сумевший вскружить головы всем сестрам в госпитале. Не может быть, чтобы такой человек мог вот так взять и решить на ней жениться.

— Мисс Доусон, не прогуляетесь ли со мной по саду?

— Вы же не думаете, что я оставлю ее с вами одну! — закипятился отец.

— Если хотите, можете идти следом за нами, — сказал на это майор Лайонс и снова посмотрел на Джона. — Хотя я, признаться, не знаю, чем могу сейчас опорочить ее больше, чем уже опорочил. — И снова его взор преодолел разделяющее их расстояние, и Мерси ощутила его как прикосновение. — Мисс Доусон?

Она поднялась на все еще ватных ногах.

— Да, господин майор. Я с удовольствием пройдусь с вами по саду.

Конечно, это была ложь. На самом деле ее всю трясло от страха.


Он не помнил ее. Это тревожило Стивена больше, чем он мог выразить словами, потому что, если за последние два года и было нечто такое, что он должен был запомнить, так это она… или, по крайней мере, ее глаза. Необычный оттенок этих глаз напомнил ему цвет виски, но в глазах таился страх, смертельный ужас перед чем-то таким, чего он даже не мог вообразить, но что она, вероятно, знала очень хорошо.

Война, кровь, смерть.

Шрамы, испещрявшие тело, и все еще не зажившие раны были свидетельством того, что он прошел через худшее, что может выпасть на долю человека, но разум отказывался вспоминать, что с ним произошло. Он очнулся в полковом госпитале на шаткой деревянной койке с тонким вонючим тюфяком, раздираемый непонятной и бессмысленной болью, потому что последним, что он помнил из прошлого, было то, как он пил чай с Клэр в саду Лайонс-плэйса.

Аромат цветов сменился резкой вонью сочащейся гниющей плоти. На смену песне лугового жаворонка пришли стоны и крики умирающих. Многие звали мать, чтобы в минуту смерти припасть к родному лону. Английская зелень превратилась в серую крымскую грязь. До сих пор он чувствовал в горле привкус крови и уже отчаялся избавиться от этого ощущения. Висевший в воздухе невидимый кроваво-красный туман пропитал то, что осталось от его изорванной формы. Его кровь, кровь бесчисленного множества других людей, которых он не мог вспомнить. Его неспособность оживить воспоминания о них унижала их, обесславливала.

Валяясь рядом с другими ранеными в госпитале, он тонул в собственной грязи, собственной боли, собственной тоске. Они разговаривали с ним о битвах, через которые прошли, о мужестве и геройских подвигах, а он делал вид, что тоже помнит все это. Они говорили о погибших, а он чувствовал, что предал тех, кто отдал жизнь за его родину… Возможно, даже за него. То, что ему не было известно, то, что он не мог в полной мере осознать и оценить, не давало ему покоя, глодало его днем и ночью. Он помнил Англию, помнил семью и любовниц — до малейших подробностей. Но как оказался в этом проклятом месте и чем здесь занимался, он вспомнить не мог.

Стивена переполняло желание сбежать от окружавшей его действительности. Он тосковал по шелковистой мягкости женского тела. Ему необходимо было утешение, которое могут дать нежные руки и ласковый голос.

Но теперь все было не так, как прежде. Удовольствие, которое когда-то доставляли женщины, уступило место желанию, настоятельной потребности перестать быть тем, кем он стал, человеком, потерявшим два года своей жизни. Он укоротил свое прошлое, перепрыгнул через пропасть времени.