Но я не обрадовалась.

На снимках я впервые заметила морщины, которых не было раньше. Держа фотографии под ярким электрическим светом, я с тревогой изучала свое лицо. В результате пристального осмотра я начала проводить перед зеркалом значительно меньше времени, чем обычно, — мне даже удавалось накраситься не глядя (оказывается, и такое возможно). Еще я решилась на безобразное мотовство — купила чудовищно дорогой крем против морщин у одной из куколок Барби в универмаге и, естественно, оторвала ценник с коробочки, прежде чем оставить ее на туалетном столике. Пусть я болезненно отношусь к возрастным изменениям, но не хватало еще, чтобы кто-нибудь узнал, что меня это задевает. Треволнения чуть не свели меня с ума — возможно, и впрямь начало климакса. Мне этого страшно не хотелось, хотя еще совсем недавно я ожидала менопаузу как приятную веху на пути к спокойной старости. Чертов Гордон… Я мечтала, чтобы его искусали песчаные блохи, чтобы он утонул в чудесном бирюзовом море или чтобы солнце поджарило его нос до ровного малинового колера. Где бы он ни находился, я надеялась, что ему очень плохо.


Новогодний вечер прошел прекрасно: я провела праздник в Лондоне, с Ванессой и Максом: друзья устроили очередную вечеринку в отеле — настоящий джаз-банд и все такое. На праздник я явилась с огнем в сердце и твердым намерением протанцевать ночь напролет. Рудольфа-Рэндольфа на празднике не оказалось. Сперва я немного пала духом, потому что, обуянная гордыней, рожденной решимостью раз и навсегда отступить от шаблона, все-таки собралась завести с ним легкий флирт. При известной доле воображения курчавая растительность на шее и нудное лицо могут сойти за привлекательную внешность, но, откровенно говоря, я сосредоточилась на том, что он богат. Это прекрасно стимулирует и заставляет собраться, особенно женщину, недавно отлучившую Гордона от груди. Я планировала быть неотразимой, забавной и желанной (в мечтах такое сочетание прекрасно работало) и сказать «да» независимо от последствий, поэтому для меня отсутствие Рэндольфа стало настоящим ударом. Не иначе и этот махнул на Барбадос… Разочарование умерила ироническая мысль: может, он встретится с Гордоном и Мирандой — в конце концов, возможно все, — и Гордон, нянчась с пострадавшим носом, пустится рассказывать о злодейке-жене, причем ни один из них не догадается, что речь идет об общей знакомой. Мысль о возможном комичном происшествии почти развеяла грусть. В тот вечер я твердо решила считать забавным все подряд, а пока происходящее упорно не желало становиться забавным, подхватила Макса, а затем некоего Энтони, смахивавшего на гиппопотама, и закружилась по залу в огненном танце. На мне было то самое желтое платье и туфли (скверная уступка немодности), и в этот раз я от души радовалась своему наряду. Мы с Энтони откололи потрясающий (мебель) танец. Ванесса взирала на наши безумства с удовольствием.

Мы так ужасно веселились, что я не удержалась от признания во время одного из наименее маниакальных номеров. Энтони замедлил движения в такт музыке и прижал меня к себе, но мне вовсе не улыбалось тереться носом о лацкан костюма, поэтому я вывернулась из его объятий, улыбнулась кавалеру снизу вверх и заявила:

— А здорово у нас с вами получается, вы не находите?

В ответ он нервно улыбнулся и сказал, что да.

Я добавила — больше для себя, чем для него, ощущая умеренное любопытство:

— Надо же, и это при том, что вы очень напоминаете гиппопотама! Ха-ха-ха!

На это Энтони улыбнулся гораздо сдержаннее и уже не делал попыток прижимать меня к своему чреву. Больше он со мной не танцевал.

Возвращаясь на Флоризель-стрит, я всю дорогу пела для таксиста. Когда я выкарабкалась из машины на тротуар, водитель заметил, что видал и не такое… Вот мы и дожили до Нового года — я, Рейчел и наш дорогой старикашка Брайан. Новый год и новая жизнь втроем. Как мило… Чего еще просить у будущего? Однако первый день нового года принес лишь волдырь на пятке и похмелье. Бедная Пэт!

Дни потянулись довольно обыденно.

Я делала все, как положено: с рвением принялась за работу — мистер Харрис увеличил мне зарплату (вот радость-то…), наполнила дом беззаботным детским смехом, приглашая всех подряд на чай после школы (чем больше, тем лучше), пока Рейчел однажды не обронила задумчиво: «Я бы для разнообразия и сама сходила в гости…» Это несколько подпортило уютную викторианскую картинку, которую я столь тщательно создавала. Ладно, пускай, в звуках детского смеха все равно есть что-то угнетающее, если вы не настроены слышать его изо дня в день. Когда Рейчел не было дома, я замечала, что разговариваю с чертовым псом, который любезно принимал такой вид, словно в его плоской голове появлялся проблеск сочувствия. Но одиночество меня пугало. Филида предупреждала, что придет момент расплаты, настанут черные дни — полагаю, тут-то они меня и нагнали. До определенного момента можно окружать себя друзьями и ходить на вечеринки, но дом есть дом, и большую часть времени хочешь не хочешь приходится проводить здесь. Флоризель-стрит начала угнетать, как одиночная камера, в чем я никому не признавалась, не желая выглядеть жалкой. Лидии, например, пришлось бы надеть ведро на голову, чтобы остановить поток поучений в духе «я же тебе говорила».

В тот период мне потребовалась вся сила воли, чтобы не срываться на дочери, и волей-неволей я предоставила ей некоторую свободу. Клуб велосипедистов, подружки, выходные с папашей — Рейчел часто отсутствовала, и на душе становилось лучше — оттого, что хоть у одной из нас все хорошо.

Перспектива того, что добрые люди скоро начнут перешептываться за моей спиной, говоря: «Нужно присматривать за старой доброй Пэт», и радостно предлагать мне попробовать разнообразные хобби, откровенно пугала. Задним числом я сожалела, что сравнила Энтони с гиппопотамом. Я сожалела, что в своей гордыне не позволила Рэндольфу подвезти меня домой, когда была такая возможность. Я даже раскаивалась, прости Господи, что уронила пенал на голову Стива. Правда, не стала сокрушаться по поводу выплеснутого в юкку вина, подливаемого мне прекрасным принцем из «Золушки», с немалым облегчением почувствовав, что некоторые кандидатуры даже я не стану брать в расчет. Еще я не могла отделаться от причудливых фантазий, в которых у Брайана посреди ночи случалось опасное недомогание и мне ничего не оставалось, кроме как вызвать ветеринара (обходя вниманием тот факт, что я не имела представления, как связаться с тем, кто завладел всеми моими мыслями). Купив канву для вышивания, я устраивалась рукодельничать перед телевизором, чтобы как-то пережить долгую темную зиму.

Мир и любовь, говорила я розовозадому купидону, коля иголкой нижнюю часть рисунка. Мир и любовь. Ну или хотя бы мир…

Работа продвигалась — медленно, но продвигалась. От холода земля стала гораздо тверже, что заметно облегчило уборку дерьма совком, — словом, кругом сплошные преимущества… С Барбадоса Гордон привез Рейчел колоду игральных карт с изображением видов острова, а мне крохотную бутылочку рома. Я рассыпалась в столь обильных и горячих благодарностях, что даже Гордон почувствовал их неискренность. Жизнь продолжалась.

Я твердила себе, что нужно работать и ждать весны, которая (как понедельники) обязательно придет. Когда надоедало вышивать, я раскладывала пасьянс на барбадосских картах, радуясь — доказательство моей безгрешной чистоты, — что ни разу не смошенничала.

А затем, облаченный в темно-синий бархат ночного неба, явился вечер Бёрнса.

Глава 19

Вечер Бёрнса пришелся на уик-энд Гордона, иначе я скорее всего не пошла бы. Визит к Гертруде лишний раз напомнит о запретных наслаждениях, да и устала я от игры в вечеринки. Рождество и Новый год надевают вам на нос фальшивые розовые очки: море теплых дружеских чувств, град приглашений, непрерывная череда праздников — и человек невольно входит во вкус легкой интересной жизни, которая внезапно обрывается с приближением старого грязнули февраля. Оставалось смириться (о, какое ужасное слово!) с обыденным существованием без сказок и сладкого дурмана, и у меня уже начинало это получаться, когда позвонила Гертруда.

— Я устраиваю для Алека вечер Бёрнса и хочу, чтобы ты пришла, — заявила она.

— Знаешь, — начала я, — что-то у меня нет настроения. Можно, я пропущу?

— Будут только свои, — пообещала Гертруда. — Я не собираюсь впредь вмешиваться в твою личную жизнь. Скажи, что придешь! Ну я ошиблась, извини меня. Приходи!

Милая Гертруда…

А в самом деле, что меня ждет, если я не пойду? Выходные в обществе Брайана, который терпеть не может, когда младшей хозяйки нет дома, вышивание, карты, в которых я даже не умею мошенничать, и, если повезет — повтор «Мальтийского сокола» по Четвертому каналу?

— Давай соглашайся, — не отставала подруга. — Можешь уйти пораньше — ты же свободная женщина! Это просто ужин, поешь — и иди, если хочешь.

— Ты что, серьезно?

— Конечно. Правда, надеюсь, тебе не захочется уходить.

— И никаких игр с судьбой?

— Клянусь и божусь.

— Тогда спасибо, Гертруда, с удовольствием приду. Я должна одеться, как Флора Макдональд[46]?

— Отнюдь. Алек будет в килте, но я не позволю, чтобы это тебя шокировало. Отлично. Я рада, что ты придешь. Хочешь взять Рейчел и оставить ее у меня на ночь?

— Она проводит эти выходные с Гордоном.

— Как ты вообще поживаешь?

— Очень хорошо.

— Голос у тебя какой-то невеселый.

— Ну не всем же быть мечтой юного любовника, правда?

— О-опс, — сказала подруга. — Я тебя обидела, да?

— Это ты меня прости. Честно говоря, мне часто бывает одиноко.

— Еще бы! Может, тебе почаще развлекаться?

— Это не совсем то одиночество… В любом случае я развлекаюсь достаточно, поэтому избавь меня от своей отеческой заботы.