Здание, в котором ныне размещался медицинский центр, служило олицетворением всех произошедших перемен. Сначала оно было солидным семейным особняком, потом пансионатом с дурной репутацией и, наконец, приютило медицинской центр. За это время у здания сменилось несколько владельцев и масса жильцов. Среди пациентов центра попадались самые разные люди, от безработных, которые были в состоянии оплатить только одну ночь в палате с завтраком, до владельцев собственных домов стоимостью полмиллиона фунтов, промежуточное положение занимали студенты, лица, арендующие жилье у муниципалитета, старые хиппи и хиппи молодые.

Тем не менее, медицинский центр по-прежнему старался поддерживать имидж частного дома, и смотровые кабинеты, приемные и операционные располагались в нем по обе стороны длинного центрального коридора. Впрочем, наверху тоже было несколько кабинетов. Расстояние от входной двери до стола в приемной с раздвижными перегородками составляло примерно пятнадцать футов.

Когда сегодня утром в центр по тревоге прибыло подразделение особого назначения, его бойцы знали только, что два человека убиты, а в приемной находятся около десяти пациентов плюс врачи и медицинские сестры. Они ожидали, что им придется иметь дело с захватом и освобождением заложников, и были готовы к этому. Поскольку никто не сообщил полиции подробности, там решили, что человек, устроивший стрельбу, был мужчиной, предположительно наркоманом.

Однако когда вслед за полицией появился Лонгхерст, командир подразделения доложил ему, что они обнаружили входную дверь распахнутой настежь, а в коридоре сидевшую на полу женщину. Сначала они подумали, что стрелявший уже успел скрыться, а женщина находится в шоке, слишком глубоком, чтобы двигаться или разговаривать. Но, молча оглядев прибывших и пристально посмотрев на вооруженного офицера полиции, остановившегося на пороге, женщина вдруг заговорила.

— Это я застрелила их, — сказала она и показала на лежащий рядом с ней на полу пистолет, полуприкрытый краем пальто.

Офицер приказал ей отодвинуться от оружия, и она послушно отползла в сторону. Когда полиция забрала пистолет, женщина встала на ноги и показала, где лежали две жертвы. Когда ее спросили, за что она их застрелила, то последовал лаконичный ответ:

— Они знают за что.

Лонгхерст нес ответственность за арест и охрану женщины до тех пор, пока ее не препроводят в тюрьму Брайдуэлл. И хотя он пробыл с ней не более десяти минут, она озадачила его своим поведением. Женщина не обращала никакого внимания на шум и суету за дверями комнаты, в которую ее привели. Признавшись, что именно она застрелила двоих людей, она, тем не менее, наотрез отказалась сообщить свое имя и домашний адрес, а ее нищенская, изрядно поношенная и потрепанная одежда странным образом контрастировала с полной достоинства манерой вести себя и негромким уверенным голосом. Оружие, по словам одного из полицейских, оказалось служебным револьвером, почти наверняка реликтом Второй мировой войны.

— Я не видела, как она вошла, — сказала Мюриэль, и голос у нее сорвался от волнения. — Я была в комнате позади стола в приемной, это даже не комната, так, клетушка. Там есть дверь в коридор, но окон нет. Я только слышала, как Пам повысила на кого-то голос. Она сказала: «Вы не можете войти сюда после дождя или воспользоваться туалетом, так что убирайтесь, не то я вызову полицию».

— Как вы считаете, с кем она разговаривала? — спросил Лонгхерст.

Мюриэль беспомощно пожала плечами.

— Я как-то не думала об этом, хотя, мне кажется, я решила, что это были какие-то мальчишки или кто-нибудь еще. Однако я подумала, что таким тоном нельзя разговаривать ни с кем, кто бы это ни был. Потом я услышала женский голос. Он произнес что-то вроде: «Вы меня не узнаете, так ведь?» Голос был вовсе не грубым или каким-нибудь таким. Мне стало любопытно, и я приоткрыла дверь в коридор. И почти сразу же услышала громкий хлопок. Я решила, что кто-то взорвал петарду.

— Что вы увидели в коридоре?

— Винни, мы так ее прозвали.

— То есть вы ее знаете?

— Да, она почти каждое утро сидит на площади, вот уже года полтора, наверное. Но до этого утра она никогда еще не заходила в центр, на моей памяти во всяком случае.

Она рассказала Лонгхерсту все, что видела, и то, как она влетела обратно в комнатушку, и то, как вызвала полицию.

— Я так испугалась, — выговорила она, снова начиная всхлипывать. — Я работаю здесь уже пятнадцать лет, и прежде ничего подобного не случалось.

Лонгхерсту сказали, что, когда отряд особого назначения ворвался в здание, Мюриэль пряталась под столом в приемной, всего в нескольких футах от тела медсестры. Она буквально окаменела от ужаса и страшно переживала оттого, что, укрывшись под столом, забыла о пациентах в приемной.

Полицейскому, который обнаружил Мюриэль, понадобилось некоторое время, чтобы убедить ее в том, что она поступила весьма разумно, спрятавшись от пуль и позвонив в полицию. Он заверил женщину, что никто из пациентов не пострадал, потому что медицинская сестра из перевязочной, находившейся напротив приемного покоя, завела всех туда. Но Мюриэль, похоже, все равно считала, что обязана была вести себя иначе.

— Как давно работала здесь Памела Паркс? — спросил ее Лонгхерст.

— Около восьми лет, так мне кажется, — ответила Мюриэль, и на глаза у нее вновь навернулись слезы. — Бедный ее муж и дети! Что они теперь будут делать?

Лонгхерст в очередной раз потрепал ее по руке, ожидая, пока она успокоится.

— Вы с Памелой были подругами? — поинтересовался он. — Я имею в виду, помимо работы.

— Не так чтобы близкими, — ответила Мюриэль, глядя на него полными слез глазами. — У нас было мало общего. Она была очень умной, не то что я.

Одна из сестер уже успела доложить Лонгхерсту о трениях между Мюриэль и Памелой. По ее словам, пожилой женщине пришлось уступить дорогу Памеле, поскольку та намного лучше разбиралась в компьютерах. Та же сестра добавила, что Памела совала нос во все дела, стремилась рационализировать и чуть ли не возглавить всю работу по административному управлению медицинским центром.

Он осмотрел тело убитой. Памела Паркс была очень привлекательной женщиной при жизни, с мелированными волосами и тщательно ухоженными ногтями; очевидно, ей едва перевалило за сорок. Он установил, что она жила в дорогом особняке в Клифтоне, водила «БМВ» и ее супруг, Роланд Паркс, был удачливым бизнесменом. Словом, она разительно отличалась от невысокой, коренастой и унылой Мюриэль.

— А эта женщина, которую вы называли Винни, она была пациенткой центра? — спросил он.

— Не думаю, — откликнулась Мюриэль. — Хотя, естественно, она может быть в нашей картотеке. Там у нас полно таких, которых мы никогда в глаза не видели. Мы знаем только тех, кто ходит к нам регулярно. Но, насколько мне известно, до этого она никогда не посещала нас.

— Расскажите-ка мне, что вы о ней думали, когда видели ее сидящей на площади? — неожиданно поинтересовался он.

Мюриэль пожала плечами.

— Да ничего особенного, мне просто было интересно, отчего бедняжка сидела там каждый день. Иногда я замечала у нее бутылку вина, так что, наверное, она была алкоголичкой, но я никогда не видела, чтобы она шаталась, ругалась или что-нибудь в этом роде.

— Памела часто делала ей замечания?

— Да, она резко с ней обходилась, — вздохнула Мюриэль. — Она говорила, что эту женщину следует упрятать куда надо. Наверное, она была права.

— Не могла ли Памела поссориться с ней до этого? — спросил Лонгхерст.

Мюриэль нахмурилась, словно пытаясь вспомнить что-то.

— Нет, не думаю. Во всяком случае, она ничего такого не говорила. Но даже если бы все так и было, то почему тогда эта женщина застрелила и доктора Визерелла?

— Может быть, потому, что он вышел из своего кабинета? — предположил Лонгхерст.

— Но ведь я тоже вышла, а в меня она не стреляла.

Лонгхерст уже и сам думал об этом. Он так и не решил, то ли Мюриэль просто повезло, то ли стрелявшая женщина имела определенную цель.

— Расскажите мне все, что вы знаете о Памеле, — попросил он. — Меня интересует абсолютно все. Как она вела себя с людьми, с вами, с врачами, какие у нее были интересы и все такое прочее.

— Я же вам говорила, она была очень умной. — Мюриэль вздохнула. — Она и выглядела, и вела себя соответственно. Дорогая одежда, маникюр и укладка волос каждую неделю. Ей не было нужды работать, просто ей так хотелось. На каникулы она со своей семьей ездила куда-нибудь в Африку или в Японию, и жили они в шикарном доме. Я ничего не знаю о ее интересах, если не считать готовки. Она все время устраивала званые обеды и постоянно рассуждала о таких вещах, как вяленые помидоры, будто я должна была разбираться в этом.

Унылый тон Мюриэль подсказал Лонгхерсту, что та считала, что они с Памелой принадлежали к совершенно разным слоям общества.

— Тогда расскажите мне о себе, — предложил он.

— Я совсем не такая, как Памела, если вам интересно знать, — сурово заявила Мюриэль. — Мы с моим мужем, Стэном, арендуем квартиру у муниципалитета в Эштоне. Стэн работает на железной дороге. За границей мы были всего один раз, в Испании, никто из моих четырех детей не получил аттестата зрелости, не говоря уже о том, чтобы учиться в университете, как у Памелы.

— Но мне кажется, вы проявляете больше сострадания к пациентам, — сказал Лонгхерст, пытаясь завоевать ее расположение и заставить разговориться.

— Я стараюсь, — заявила старшая медсестра, и в глазах у нее отразилось беспокойство. — Я знаю, каково это — сходить с ума, когда твои дети захворали и тебе хочется, чтобы врач пришел немедленно. А Памела могла быть резкой и грубой с людьми, особенно с бедняками и стариками. Но ведь она хотела, чтобы наш центр стал самым лучшим во всем Бристоле, ей и вправду удалось отвадить нескольких проходимцев и тех, кто не нуждался в визитах врача на дом. Она хорошо делала свою работу.