Гоша поспешно поднялся и направился к Але. Тут дверь распахнулась, и в кабинет вошли двое милиционеров, а за ними обливающийся потом, но довольный Чегодаев.

— Так. — Один из вошедших сразу подошел к столу и сел рядом с администраторшей. — Давайте по порядку. Я — Лавров Игорь Юрьевич, старший лейтенант. Это, — он указал на другого мента, оставшегося у двери, — Гроздецкий Семен Ильич, лейтенант. Всем посторонним просьба удалиться, остаются только свидетели происшедшего и администрация.

Алька тихонько прошмыгнула на стул, стоявший свободным у окна, возле Гурко и Прохорова, понимая, что теперь администраторша отстанет. Ленка и Славка вышли.

— Кто обнаружил труп? — спросил Лавров.

— Я.

Аля удивилась: ей почему-то казалось, что Валерка так и будет молчать и спать наяву.

— Ваше имя, фамилия, отчество?

— Рыбаков Валерий Андреевич.

— Расскажите, как было дело.

— Я зашел к Кретову в номер…

— Зачем?

— Нужно было поговорить.

— О чем?

— Обязательно отвечать?

— А вы как думаете? Человек мертв, это не игрушки.

— Я хотел попросить его, чтобы он меня не увольнял.

— Он хотел вас уволить?

— Да.

— За что?

— За… — Рыбаков замялся, поглядел в сторону. — Я не совсем вежливо говорил с ним на репетиции.

— Вы поссорились с Кретовым?

— Можно сказать, что так.

— Кто здесь из оркестра? — Лавров оглядел кабинет.

— Все, — хмуро произнес Гурко.

— Вы присутствовали на репетиции, во время которой у Кретова и Рыбакова вышел конфликт?

— Все присутствовали, — подтвердил Чегодаев.

— Хорошо. Рыбаков, что было дальше? Вы вошли в номер… Дверь, кстати, была незаперта?

— Да. Я вошел и увидел мертвого Кретова. В воде был включенный кипятильник.

— Что вы сделали, когда это увидели?

— Выключил кипятильник. Выбежал из номера, стал звать людей.

— Кто вас видел выходящим от Кретова?

— Никто, — удивился Рыбаков. — Я ж сказал, я сам позвал… Чегодаева вон, Гурко. Потом многие прибежали.

— Ясно. Здесь присутствует кто-нибудь из соседнего с Кретовым номера?

— Я. — Пальцы Прохорова еще сильнее затеребили мятую бумагу.

— Вы находились в номере последние два часа?

— Да.

— Вы ничего не слышали за стеной?

— Слышал, — вздохнул Прохоров.

— Что вы слышали? — оживился Лавров.

— Валерка, ты уж прости… — Прохоров дрожащей рукой вытер взмокшую шею. Рыбаков молча и равнодушно покосился на него и снова уставился в окно.

— Так что вы слышали?

— В общем, он это, старлей, — кашляя, пробормотал Прохоров. — Все я слышал.

— То есть вы утверждаете, что Кретова убил Рыбаков? — удивленно переспросил Лавров. — Почему? На каком основании?

— Я слышал, как Павел Тимофеевич вдруг закричал. Он кричал… ну понимаете, так кричат, только когда знают, что тебя хотят убить.

— Вы можете повторить дословно?

— Да, пожалуй. Он кричал: «Флейта, проклятая флейта! Убийца!»

— Ничего себе! — присвистнул Лавров. — Отчего же вы не прибежали на этот крик? Можно ведь было его спасти!

— Дело в том… — снова судорожно закашлялся Прохоров. — Вы не знаете Павла Тимофеевича. Я не понял, в чем дело. Он, видите ли, бывал часто ужасно груб, не стеснялся в выражениях. Любой, кто фальшивил во время игры или вступал не туда, у него мог заслужить титул убийцы. Я и подумал… Валера днем поцапался с Кретовым, а тот никак не мог успокоиться, возмущался. Кретов ведь на Валеру здорово рассердился.

— Но ведь вы только что сказали, что так, как кричал Кретов, кричат только перед смертью.

— Это я сейчас понимаю. А тогда я решил, что он просто в бешенстве.

— Это верно, — вдруг подтвердил до сих пор молчавший Чегодаев, — Кретов иногда так орал на оркестр, будто его и впрямь хотят убить.

— То есть Кретов был нервным и невыдержанным?

Почему-то в этот момент Лавров взглянул на Алю, и та поспешно кивнула:

— Точно.

— На каком инструменте вы играете, Рыбаков?

— На флейте.

— Так… — Лавров задумался и замолчал. Думал он довольно долго, затем спросил: — Рыбаков, вы употребляли сегодня спиртные напитки?

— Ну… да.

— И много?

— Какое это имеет отношение к Кретову?

— Отвечайте на вопрос, Рыбаков.

— Прилично.

— Вы были очень злы на дирижера?

— Очень, но это же не означает, что я собирался его убить!

Валера впервые за эти два часа почувствовал волнение. Хмель постепенно проходил, и он начинал понимать, что никто из присутствующих, кажется, не сомневается в том, что именно он сварил проклятого Кретова в ванне. Как же так? Он, Рыбаков, конечно, выпил с трех часов изрядно, но не настолько же, чтоб себя не помнить.

— Вы были очень злы… — задумчиво повторил Лавров, не обращая никакого внимания на конец рыбаковской фразы. — Тогда у меня вопрос к присутствующим. Не слышал ли кто-нибудь из вас, чтобы Рыбаков… ну, скажем так, угрожал Кретову, обещал свести с ним счеты или нечто подобное?

Алька почувствовала, как ладони становятся мокрыми. Гурко продолжал угрюмо молчать, глядя в пол, Прохоров оживился и заерзал, но вслух ничего не произнес.

— Значит, не слышали?

— Было.

Аля вздрогнула и перевела глаза на сказавшего это Чегодаева. Тот сделал шаг от дверей, у которых так и стоял все это время.

— Вы инспектор оркестра? — вдруг поинтересовался до того безмолвствующий напарник Лаврова.

— Да, я инспектор, — подтвердил Васька, почему-то обращаясь не к нему, а к Лаврову.

— Так что было? Мы вас слушаем, говорите, — разрешил тот.

— На последней репетиции, после того как Кретов обещал уволить Рыбакова, тот сказал ему: «Вам это даром не пройдет!»

— Так и сказал?

— Да.

— Ты чего, Вась? — Валерка попробовал улыбнуться, но это удалось ему с трудом. — Ты ж знаешь прекрасно, я просто трепался. Ты что… вы… правда думаете, что я… его… — Он споткнулся о молчание, остановился, потом с силой треснул кулаком по администраторскому столу и крикнул: — Да вы с ума сошли!

— Тихо, Рыбаков, тихо. Вас еще никто ни в чем не обвиняет. Идет опрос свидетелей, не стоит так волноваться. Вы не согласны с тем, что сказал инспектор?

— Нет!

— Вы не говорили Кретову эти слова?

— Говорил, — устало подтвердил Валера.

— Так что вас не устраивает?

— Все меня не устраивает. Все. Я имел в виду другое.

— Поясните, что именно?

— Ну… Что Бог его покарает.

— Бог? — насмешливо переспросил Лавров. — Вы сильно верите в Бога?

— Идите к черту.

Валерка отчетливо понял, что напрягаться бесполезно. Его, конечно, заберут. Прямо отсюда. Зачем ментам трепыхаться, когда дело вот оно, почти уже сшито? И кипятильник он, дурень пьяный, вытащил из розетки своими руками — пожалел Крета, чтоб не сварился окончательно. Стало быть, на вилке его пальцы. Эх, гад Васька! Ну Прохоров, тот понятно, трус, в оркестре новый человек, Валерку совсем не знает. Но Васька! Тихий, подлец, воды не замутит, а свое давит, выжимает. Валерка ему давно глаза колет так называемым нарушением дисциплины, небось рад был до чертиков сегодняшней их стычке с Кретовым. Так ведь не успокоился, дальше пошел! Гад, точно гад! Все они… все молчат, никто не заступился, даже Серега — друг называется!

— Ладно, Рыбаков. — Лавров, казалось, ничуть не рассердился на то, что Валерка послал его к черту, и выглядел спокойным и даже добродушным. — Ладно. Сейчас мы пока прервемся. Вам придется проехать с нами, отпустить вас под подписку о невыезде я не могу — слишком веские доказательства вашей причастности к преступлению. Поэтому вставайте — и пойдем. Вставайте, Рыбаков, слышите? — Старший лейтенант мягко дотронулся до Валериного плеча.

Тот медленно поднялся. Комната перед его глазами вдруг поплыла, точно карусель, сначала не спеша, затем быстрей и быстрей и, наконец, завертелась стремительно, растягивая и искажая знакомые лица. Последнее, что успел разглядеть Валера, прежде чем поспешно отвернулся к двери от всей этой тошнотворной круговерти, было совершенно белое лицо Альки Бажниной.

3

— Так и знал, что Рыбак рано или поздно допрыгается. Как говорится, пей, но знай же меру! — Алик Копчевский решительно плеснул в стакан остатки киндзмараули и залпом выпил. Он и Славка сидели в номере у девчонок и слушали подробный, хоть и сбивчивый, Алин пересказ Валеркиного допроса.

— Крета жалко, — вздохнула Ленка и сморгнула. — Какая жуткая смерть.

— А мне Валерку жалко, — признался Славка. — Сука эта Верка, из-за нее все. Нормальный парень был, играл классно. Я ж его с консерватории знаю, он меня на два курса старше. Если бы не эта стерва, ни в жизнь Рыбак до такого не докатился бы.

Аля молча сидела, сжавшись в комок, на своей постели. Ее бил озноб. Она никак не могла простить себе, что недооценила Валеркино состояние, не подумала, что нельзя ему в таком виде идти к дирижеру. Ведь видела же, коза безмозглая, что бутылка-то на столе почти пустая была.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в номер заглянул Чегодаев.

— Все сидите? — Он окинул недовольным взглядом притихшую компанию. — Я бы вам посоветовал разойтись по койкам. Завтра будет славный денек.

— Вась, когда мы теперь уедем? — спросила Ленка.

— Не раньше чем через день, а то и два. Завтра менты будут ходить, проверять, кто где был сегодня с полдевятого до полдесятого вечера, вопросы всякие задавать. Так что советую выспаться. Каждому в своей постели. Ясно?

— Ясно, — поморщился Славка. — Это значит, завтра весь день в гостинице торчать?