— Гамелен, для приятеля ты слишком зол на язык! Предупреждаю тебя, больше ни слова о моей жене. Лучше помалкивай. Я хоть и ношу форму, но в душе немного дикарь.

— Я тебя достаю? Ты шутишь, что ли? — с показным испугом зачастил Гамелен, но мрачный взгляд, который он метнул на Метиса, свидетельствовал об обратном.

Воцарилась относительная тишина, нарушаемая рокотом мотора и лязгом рессор.

К месту назначения прибыли в сумерках. Пленные под надзором солдат вылезли из грузовиков. Суровая красота бескрайнего пейзажа произвела сильное впечатление на этих чужестранцев. Одуревшие от долгого пути, они молча с тревогой оглядывали темную лесную чащу, реку с ее стремительным течением и бараки, где им предстояло жить в ближайшие месяцы.

Тошан увидел того юного немца, который прежде привлек его внимание. Бледный, с дрожащими губами, он потерянно уставился в небо, окрасившееся закатными красками, на пламенеющие облака. Он беззвучно шевелил губами, будто молился. В сердце Метиса возникло глубокое сострадание. Он остро ощутил, как тяжело положение несчастного узника, и на миг прикрыл глаза. «Храни его Господь!» — подумал он.

Запах влажной прогретой за день земли напомнил Тошану о его прежнем одиночестве; когда он бродил в поисках работы, нередко его обдавали презрением или прогоняли прочь из-за цвета кожи, отливавшей медью, из-за длинных волос. Внезапно ему захотелось бежать отсюда, вновь обрести индейскую душу и чудесную молодую жену, безгранично любимую несмотря на колоссальные различия между ними.

Этой ночью Тошан спал плохо, его донимали и комары, и храп Гамелена. На рассвете он окончательно проснулся и стал думать о тех, кто был ему дорог: об Эрмин, Мукки, Лоранс и резвушке Нуттах, о своей матери и Кионе. Он принялся вспоминать их по очереди, со всеми достоинствами и недостатками. Отчего-то это было мучительно и горько. В этом году он впервые не смог провести вечер у костра на их лужайке возле Перибонки.


Прошло три недели, на протяжении которых Метис становился все более мрачным и подозрительным. Он избегал выискивать взглядом среди пленных юного светлоглазого немца. От Гамелена Тошан узнал, что его зовут Хайнер и даже среди своих товарищей по несчастью он является чем-то вроде козла отпущения из-за своей плаксивости и привычки звать мать по ночам. Последняя подробность добила Тошана.

Когда все началось, он не смог действовать, без раздумий подчиняясь приказам. Это случилось ранним сентябрьским утром. Реку заволокло плотным туманом, скрывшим и кромку елового леса. Почти все обитатели лагеря — немцы, англичане и квебекцы — сидели за завтраком, который, как обычно, состоял из кофе и пресных галет.

Гамелен, Тошан и еще один солдат стояли на вахте, они были вооружены. Вдруг с порога одного из бараков кто-то крикнул:

— Там! Стреляйте!

Заключенный, ловя ртом воздух, бежал под спасительную сень деревьев, пригнувшись, чтобы не угодить под пули. Тошан с его орлиным зрением, обостренным интуицией, по худощавой фигуре, особенной форме головы и манере двигаться, узнал юного Хайнера.

Гамелен тотчас поднял винтовку.

— Нет, опусти! — сердито крикнул Метис. — Нельзя стрелять в спину!

Другой солдат помедлил, колеблясь. Затягивая время, он бросил окурок и растоптал его.

— Не могу поверить, — проворчал Гамелен. — Вы просто тряпки! Этот тип сбегает из лагеря…

Он хотел открыть огонь, но Тошан заставил его опустить оружие.

— Сжалься над ним. Все равно он далеко не уйдет, даже если его не найдут, здешняя зима его прикончит.

В темных глазах Гамелена сверкнул неистовый гнев. Он плюнул.

— Кретин несчастный! Не рассчитывай, что я стану покрывать твой поступок. Я донесу капралу, что ты помешал мне выстрелить в сбежавшего боша.

— Да говори все, что хочешь! Я не стану исполнять обязанности палача.

Их соперничество вновь ожило. Когда-то давно они столкнулись на льду озера Сен-Жан в сумасшедшей гонке на собачьих упряжках, где каждый делал ставку на свою сноровку. Тогда выиграл Метис. В этот раз он вновь одержал победу, но оценить это было некому.

Четверть часа спустя Тошана вызвали к капралу. Должно быть, он был весьма красноречив — дар, унаследованный от матери, — поскольку вместо порицания получил задание поймать беглеца и незамедлительно доставить его в лагерь. При этом к нему предусмотрительно приставили солдата-англичанина. Со свирепой усмешкой на губах Тошан углубился в лесную чащу, протаптывая путь по земле, где на его глазах рождалось и умирало столько его соплеменников.

Валь-Жальбер, суббота, 26 октября 1940 г.

Эрмин прибыла в Валь-Жальбер, как и каждую субботу по возвращении в Роберваль. Облокотившись на подоконник в гостиной, она любовалась багряной листвой кленов на окрестных холмах. Ели на пурпурно-золотом фоне казались еще более темными.

— Лето не желает умирать, — заметила она. — Хочется, чтобы эти краски не менялись. Господи, я так страшусь предстоящей зимы.

Сидевшая за маленьким столиком Лора вышивала скатерть. После бессонной ночи ей пришлось нацепить очки, и это выводило ее из себя.

— Дорогая, но в этих краях прекрасное бабье лето, — ответила она, помолчав. — Впрочем, что толку мечтать, сейчас осень, и погода может со дня на день перемениться. Ночные заморозки, злой ветер с севера, и листья опадут, а потом придет зима.

— Вот типично женские рассуждения, — запротестовал Жослин. — Напротив, нам следует желать, чтобы поскорее наступила зима. Я жду не дождусь, чтобы лед сковал залив Святого Лаврентия. Это положит конец нависшей угрозе. Я озадачен тем, какой оборот принимают события. Множатся атаки вражеских подлодок против наших торговых кораблей, снабжающих Европу. Наша авиация порой накрывает какую-нибудь немецкую субмарину, но невозможно прикрывать с воздуха все суда. Двадцать два судна из тридцати четырех получили пробоины! Просто побоище. А Гитлер бомбит английские города, не заботясь о мирных жителях. Если бы я был лет на десять моложе, то завтра же записался бы в армию.

Эрмин вздохнула, оставив отца перечислять свои доводы.

В конце сентября она покинула дом на берегу Перибонки, тщетно прождав там Тошана. Лора посоветовала ей позвонить в Цитадель и навести там справки, но она отказалась сделать это без всяких объяснений. Она верила, что ее муж все еще на задании, и, так как он просил ее держать язык за зубами, боялась допустить оплошность.

«Мне так одиноко, несмотря на участливость родителей, нежность детей и дружбу Мадлен! — с сожалением подумала она. — Я пытаюсь скрыть это, но я и правда страшно боюсь, что Тошан не вернется».

С верхнего этажа донеслись взрывы смеха, будто в противовес ее печальным мыслям. Мукки и сестры играли с Луи. Ребятишки вовсю развлекались в этот приезд, поскольку Эрмин собиралась пробыть в Валь-Жальбере до утра понедельника.

— Отчего ты не взяла с собой кормилицу? Там, наверху стоит такой галдеж!

— Мама, Мадлен осталась в Робервале на случай, если вернется Тошан. Она тогда сразу предупредит меня. И потом, она тоже нуждается в отдыхе. Вспомни, что Луи проводит у нас всю неделю, чтобы посещать школу. А четверо детей на руках — это не всегда праздник.

— Но Киона больше не ходит школу, — заметил Жослин. — Очень жаль, ведь у нее отличные способности к учебе.

Имя девочки, прозвучавшее в гостиной, раздражающе подействовало на Лору и расстроило Эрмин.

— Я не видела ее с июня, — сказала она отцу. — Ни разу. Ее двоюродный брат Шоган регулярно сообщает мне новости. И если это тебя интересует, то Киона счастлива. Она вновь облачилась в одежды из оленьей кожи и целыми днями играет с ребятишками тетушки Аранк. Она свободно разгуливает по лесу и усваивает, на мой взгляд, самое важное.

— Что же именно? — с насмешкой осведомилась Лора.

— Уважение к другому — будь то животное, цветок или человеческое существо! Да, я горжусь, что Тала наставляет ее по части верований предков, а также внушает ей любовь к жизни…

Жослин неодобрительно покачал головой. Но он слегка лукавил, вспоминая краткий период своей жизни, когда шесть лет назад он вновь обрел вкус к жизни в объятиях прекрасной индианки.

— Переменим тему, — заговорила Эрмин. — Я только что встретила Жозефа. Он сказал, что Арман окончательно закрепился в армии. Должно быть, для него стала потрясением весть о кончине матери.

— Да, к тому же эту страшную весть ему сообщили по телефону, — добавила Лора. — В итоге он обещал приехать при первой возможности на могилу нашей бедной Бетти. С Арманом не всегда было легко, но он мужественный юноша. Подумать только, он скоро будет служить на подводной лодке. А Симон собирается последовать его примеру. Жозеф сказал тебе об этом?

— Нет! — удивилась молодая женщина. — Симон хочет пойти в армию? Поверить не могу. А где Шарлотта?

— Я оплачиваю работу в этом доме, которую не спешат выполнять, — сказала Лора. — Вчера она спала там, в своем домике — под предлогом, что ей надо свыкнуться с будущим хозяйством. Это еще одна ее прихоть. Но дата бракосочетания будет отодвигаться до бесконечности. И мы даже не можем сдать этот дом. Кому захочется поселиться в полупустой деревне?! Я воспринимаю ее как приемную дочь, ты знаешь это; и все же я ожидала от нее большей благодарности…

Эрмин стремительно вышла из гостиной, не на шутку взволнованная. «Симон не должен уезжать, — твердила она, ускоряя шаг. — Он не так уж нужен в армии. Ведь все шло хорошо. Мы с Шарлоттой в конце концов примирились, а он вроде бы успокоился».

Она ворвалась в жилище своей бывшей подопечной. Девушка сидела за кухонным столом. Перед ней стояла чашка чая. Она отняла платок от заплаканных глаз.

— Мимин, — сказала она, шмыгнув носом, — ты уже все знаешь, да? Симон записался добровольцем. В нем вдруг взыграли патриотические чувства. Все, что угодно, только бы подальше от меня. Господи, ну что я за дура! Мужчина, которого я люблю, никогда меня не полюбит! Я ему не нравлюсь, я уверена в этом!