А октябрьское позднее утро к этому времени уже вступило в свои городские права, и капризничало визгом автомобильных сирен за дворовой аркой, и светило бледным холодным солнцем, и кружило ветром опавшую тополиную листву на асфальте. Вот похмельная дворничиха тетя Шура в китайской сине-грязной пихоре вышла из своего подъезда с метлой, посмотрела задумчиво на эти кружащиеся под ногами листья да и мести их передумала — чего зря свои бедные женские силы тратить, и так их ветром со двора скоро унесет-выдует. А потом зазвонил телефон — Колокольчикова своим тонким правильным голоском просила подозвать ей Петра к трубке, а потом проснулась Ольга Андреевна, и надо было помочь ей, как обычно, перебраться в самодельное кресло-каталку и отвезти сначала в ванную — умыться, а потом на кухню — завтракать. А потом еще и поговорить ей срочно приспичило…

— Васенька, скажи мне, ты влюбилась в Сашу, да? Это правда, детка? — осторожно спросила Ольга Андреевна, подняв на внучку тревожные грустные глаза.

Василиса опустила взгляд в свою чашку и ничего бабушке не ответила, только улыбнулась загадочно и пожала плечами слегка. Не хотелось ей отвечать на такой вопрос. Каким-то кощунственно-простым он ей показался, вопрос этот бабушкин…

— Васенька, я понимаю, ты не хочешь об этом говорить. Но только послушай, что я тебе скажу, детка… Знаешь, такое бывает иногда. Особенно в юности. Особенно с девушками. Им, глупым, кажется, что весь мир сосредоточен вокруг наплывшего на них радостного этого чувства, и ничто другое не имеет никакого больше значения. Хотя это совсем, совсем не так… Ты же умница у меня, Васенька! Тут главное, чтобы голова твоя в горячку не попала. И чтобы не сделала ты, не дай бог, из-за горячки этой самой главной своей жизненной ошибки…

— Я не ошибусь, бабушка, — подняв голову и заглянув ей в глаза, твердо произнесла Василиса, — ты же знаешь, у меня всегда в голове нормальная температура…

— Да уж, я вижу, какая она у тебя нормальная… — вздохнула грустно Ольга Андреевна. — Поэтому и пришла только под утро…

Василиса снова опустила глаза и улыбнулась глупо, стыдливо и блаженно, как улыбаются по утрам только очень счастливые женщины, и закрыла лицо руками, и ткнулась доверчиво головой в бабушкино плечо. Ольге Андреевне ничего больше и не оставалось, как ласково провести сухой горячей рукой по внучкиной голове…

В общем, утро шло своим обычным и размеренным, казалось бы, чередом. Но это действительно казалось только, потому что от внезапно прозвучавшего звонка в дверь они все страшно вздрогнули и переглянулись испуганно, и Василиса с Петькой на ватных ногах пошли вместе к двери, и Василиса долго, непривычно долго возилась с замком…

Вошедшая в прихожую Лерочка Сергеевна озадаченно на них уставилась — они стояли перед ней двумя соляными столбиками и смотрели, будто не узнавая.

— Ребятки, случилось что? — испуганно прижала она к груди драгоценную профессиональную свою ручку. Выглянув из-за их спин и увидев в дверях кухни Ольгу Андреевну в своем кресле, вздохнула облегченно: — У-ф-ф… Чего ж вы меня так пугаете-то? Я уж думала, с бабушкой вашей что…

— Идите, идите сюда, Лерочка Сергеевна! — позвала ее приветливо из кухни Ольга Андреевна. — Не обращайте на них никакого внимания, это они так мать свою ждут. Она сегодня за ними приедет, знаете ли…

— То есть как же — за ними? К себе заберет, что ли? Это прямо в Германию, что ли? А как же вы-то? — забросала ее любопытными вопросами Лерочка Сергеевна, входя к ней на кухню.

— Тссс… — прижала палец к губам Ольга Андреевна и зашептала торопливо: — Не надо, Лерочка Сергеевна, умоляю вас… Пусть, пусть едут! А я теперь уже и сама справлюсь. Сами же говорите — теперь у нас быстро дело в гору пойдет…

— Ну, это же еще месяца два-три…

— Ой, да подумаешь, три месяца! Я договорилась уже со своей приятельницей, она поживет у меня какое-то время. Да и жилец наш не скоро еще съедет, по всей видимости… Меня вот другое беспокоит, знаете ли. Васенька-то наша в него ведь влюбилась…

— В кого?

— Да в жильца нашего, в Сашу…

— Правда? А что, Ольга Андреевна, мне он, Саша ваш, очень даже нравится! Такой, знаете, умный и добрый… В мужиках ведь, я считаю, эти качества самые что ни на есть определяющие — ум да доброта. А все остальное — так, щедрые от природы подарки…

— Да так-то оно так, конечно… — вздохнула горестно Ольга Андреевна. — Только хочется мне, знаете ли, чтобы они жили хорошо, внуки мои… Будто я вину какую перед ними за себя чувствую, знаете… И чтобы по жизни они определились получше. А вся эта любовь — она такая вещь ненадежная… Прерий душистых цветы…

— Нет, уважаемая моя Ольга Андреевна, никакие такие не цветы, вовсе вы и не правы! — решительно перебила ее мудрая Лерочка Сергеевна. — Любовь — она ж чудеса всегда творит! Вот признаюсь вам сейчас откровенно, как на духу — я ведь ни за что тогда за вас не взялась бы, если б не увидела в семействе вашем любовь эту… Без нее, без любви-то внуковой, ни один массаж бы вам не помог, даже самый что ни на есть расчудесный!

— Ну, так то внуковой… — нерешительно произнесла Ольга Андреевна, с удивлением разглядывая свою массажистку. Никак не ожидала она от нее такой вот мудрости…

— А вы думаете, так уж часто ее теперь можно встретить, внукову эту любовь? Гораздо, гораздо реже, чем вы думаете… — грустно произнесла Лерочка Сергеевна и усмехнулась так же грустно, и помолчала выразительно. А потом тихо совсем добавила: — И слава богу, что Василисочка ваша влюбилась в такого хорошего парня! Потому что она из таких как раз, которые любить умеют! И дай ей бог…

— Что ж, может, вы и правы, дорогая моя Лерочка Сергеевна, — так же тихо вздохнула ей в ответ Ольга Андреевна. — Даже скорее всего, что правы… Только трудно ей будет, Васеньке моей, очень трудно…

— А чего вы тут так интимно шепчетесь, а? — заглянула к ним на кухню Василиса. — Лерочка Сергеевна, вы кофейку сейчас выпьете или потом?

— Потом, потом, Василисочка. Вези давай бабушку в комнату, нам с ней к делу приступить не терпится. Знаешь, когда появляется первый результат твоей работы, уже так хочется довести ее до конца…

А пришедшая через час Колокольчикова снова перепугала их дверным звонком. Так же, как и Лерочка Сергеевна, смотрела на них растерянно и моргала длинными светлыми ресницами, и таращила темно-синие свои глазищи, пока Петька не обмяк наконец и не улыбнулся ей навстречу приветливо. Галантно забрав у нее из рук первым делом толстый ранец-портфель, он помог ей раздеться и повел в свою комнату, и вскоре две светлые головки уже склонились над учебниками — Колокольчикова девушкой оказалась педантичной, строгой и старательной, и пробелов в Петькином образовании из-за болезни ну никак не могла допустить. Правда, Петька на сегодняшний день оказался учеником никчемным — ничего не слышал, не понимал и не усваивал, только смотрел совершенно тупым и размытым взглядом в тетрадный листок — бедная Колокольчикова чуть было уж и не расплакалась от безуспешности своих стараний. Хорошо, что девочкой она оказалась, при всех прочих своих достоинствах, еще и очень терпеливой…

И следующий дверной звонок так же точно прошелся электрическим током по их бедным организмам, ударив молнией по позвоночникам и сделав ноги ватными. И снова они вдвоем оказались у двери, и снова Василиса непослушными пальцами возилась долго с замком. А увидев в дверях улыбающуюся Марину, сглотнула судорожно и приказала сама себе — все, хватит, не будет она больше так волноваться, она так с ума скоро сойдет просто-напросто…

Марина резво шагнула в прихожую и быстренько зыркнула по сторонам, оценивая обстановку, хотя по лицам Петьки и Василисы сразу поняла — нет, не приехала еще их загадочная немецкая мать, и Саши тоже наверняка дома нет, ушел куда-то, по заказам своим ремонтным, скорее всего.

— Ну, чего ты так волнуешься-то? — спросила она у Василисы, расположившись на кухонном стуле и наблюдая, как та, кутаясь лихорадочно в теплый платок, застыла изваянием у окна. — На тебе прямо лица нет! Приедет ваша мать, никуда не денется! Эх, счастливая ты, завидно даже…

— Чему завидно? — обернулась к ней Василиса.

— Ну, как это чему! Как человек скоро жить будешь, в достатке да удовольствии, а не у раковины стоять в судомойках… Говорю же — счастливая ты. И все само собой у тебя появится, за просто так, и не надо тебе будет ужом изворачиваться, чтобы придуркам всяким ласковые рожи строить да изображать из себя культурно-приветливую… Эх, везет же людям…

— Так я вроде и здесь ласковых рож никому не строю… — пожала плечами Василиса и снова отвернулась к окну.

«Да уж, с твоим узкоглазым да страшненьким личиком лучше этого и не делать. Все равно ничего не выйдет», — с отчаянной завистью подумала Марина. Впрочем, зависть эта вовсе не отразилась на собственном ее личике. Потому что воспитанным было личико, жизненной в нем надобностью замуштрованным и всегда, всегда радостно-приветливым навстречу любому потенциальному клиенту. А что делать? Как им, маринам, жить еще? Как прокормиться в чужом городе, когда надо выкроить из доходов своих небогатых и себе на существование, и домой матери послать надо определенную сумму каждый божий месяц… Не пропадать же им всем там с голоду, в рабочем поселке своем, благополучно забытом благополучными людьми, живущими в этом большом городе… Каждый как умеет, так на хлеб себе и зарабатывает. И пусть эта девчонка еще спасибо судьбе своей скажет, что не надо ей этих самых ласковых рож никому строить, и пусть катится побыстрей к этой своей немецкой чертовой матери… Не была Марина злой. Просто так судьбе своей сопротивлялась. Потому что если б не сопротивлялась, то и давно бы уже исчезла да растворилась в небытии, в поселке своем мертво-рабочем, и семья бы ее несчастная вместе с ней в нем бы растворилась…