— Здесь никого не было. По крайней мере, сначала. Огонь тлел, и только когда люди открыли дверь, огонь вспыхнул в секунду и пламя охватило всю комнату. Пожарная телега была уже здесь, и поэтому огонь удалось быстро погасить. Но для Беаты, увы, было слишком поздно.

Николас до боли сжал кулаки.

— Она мертва. Боже мой, она умерла. — И тут же в бешенстве он закричал: — Человек не может сгореть, не позвав на помощь! Она ведь наверняка кричала! Неужели никто ничего не слышал?

— Она не кричала, Ники. После ужина она, видимо, выпила пару бокалов токайского и, скорее всего, заснула крепче, чем обычно. Ковер начал тлеть, она потеряла сознание и задохнулась. Поверь мне, она была уже мертва, когда здесь по-настоящему вспыхнуло пламя. Иначе ее нашли бы не на кровати, а на полу, ближе к дверям.

Была уже мертва, когда пламя достигло кровати? Слабое, маленькое утешение, крохотный лучик света в огромном черном горе. Но испытывал ли Николас действительно скорбь? Не было ли это скорее яростью, желанием мести? Если бы такое произошло с кем-либо из его предков и год был бы не 1904-й, а 1704-й, разве не были бы все его люди безжалостно наказаны? Он ненавидел их, их всех, ненавидел Шаркани, ненавидел Рети. Примирение старика со случившимся делало боль Николаса непереносимой. Он не понимал, что такая покорность Рети происходит от того, что он на протяжении всей своей жизни получал множество ударов судьбы, которые должен был преодолеть.


Наводнения, бури с градом, засухи привели имение Рети к разорению.

Двое из его троих детей умерли в детстве. Единственный сын, отец Беаты и ее сестры-близнеца, оказался втянут в грязную аферу с векселями и покончил с собой. Годом спустя похоронили его вдову, и старики Рети взяли на себя заботу об осиротевших Беате и Алексе. Сначала им казалось, что эти близняшки просто подарок неба за все пережитое горе. Но затем заболела Алекса, и Рети оставался только один выбор — молить Бога о чуде или отдать Алексу на попечение богатой тетки, которая могла бы оплачивать лечение девочки в швейцарском санатории. Ничего другого не оставалось: отдали Алексу тетке, и еще большей любовью была окружена Беата. Непостижимое уму несчастье, жертвой которого она стала, составило еще одно звено в цепи трагических событий в жизни семьи Рети.

В отличие от старого Рети, Николас до сих пор переживал лишь те трагедии, которые происходили с другими людьми: бедными родственниками, коронованными особами, чужими людьми, о которых писали газеты. Вот почему его первой естественной реакцией было гневное возмущение.

Медленно, на смену ярости, доводившей до зубовного скрежета, Николаса охватывало какое-то необъяснимое онемение. Он чувствовал полное опустошение, граничащее с изнеможением. Старый Рети посмотрел на него с тревогой.

— Пойдем вниз. Мне надо что-нибудь выпить. И тебе тоже.

Послушно и молча Николас вышел из салона. Боднар закрыл за ними дверь. В библиотеке Рети взял бутылку старого törköly из Креденца и наполнил бокалы. Николас осушил свой бокал до дна. Старик налил снова. Они долго сидели молча. Николас знал, что нужно принимать решения и отдавать распоряжения людям, но он не решался прервать нахлынувшее безмолвие.


Скрип тяжелой дубовой двери нарушил тишину, в которой они до сих пор пребывали как под защитой стеклянного колпака. Состояние, в котором Николас до сих пор находился, то возвращаясь к жизни, то проваливаясь в оцепенение, казалось, помогало ему избежать опасности какого-то нового ужаса. Но сейчас он внезапно был возвращен к действительности и вскочил на ноги.

Вошел Боднар с телеграммой в руке, которую он положил на стоявший возле двери столик; он чувствовал, что его приход некстати.

— Простите, господин граф. Ее только что принесли, — сказал он и вышел.

Николас не пошевелился, тогда старый Рети встал и вскрыл телеграмму.

— От твоих родителей. Они приезжают сегодня после обеда. В четверть пятого.

Николас растерянно посмотрел на него.

— Как они могли так быстро обо всем узнать?

— Боднар сегодня рано утром послал тебе на Херренгассе телеграмму. В расстройстве он забыл, что ты уже в дороге домой.

Николас наполнил бокалы себе и старому Рети.

— Я не смогу видеть сегодня своих родителей, тем более маму. — Неприязнь, которую он часто чувствовал к своей матери, вызвала у него гнев. — Который час? — Он бросил взгляд на часы. — Слишком поздно, чтобы им отказать. Мама! Зачем она вообще приезжает! Она никогда не любила Беату.

— Но она любит тебя, — сказал Рети, пытаясь его успокоить.

— Иногда мне хотелось бы, чтобы она меня не любила.


Мать Николаса, графиня Мелани, происходила из очень богатой семьи Гайгер-Гебхардт. Их предок, польский торговец зерном Натан Гайгер, из хозяина своей деревенской лавки превратился во владельца фирмы, которая держала в своих руках всю торговлю фуражом в империи. В знак признания его заслуг перед монархией его старшему сыну Иосифу было пожаловано дворянство с разрешением присоединить к своей фамилии название деревни, в которой он родился. Он с удовольствием сократил бы фамилию до Гебхардт, но фамилия Гайгер цеплялась за них так же крепко, как моллюски ко дну корабля.

Иосиф и его жена перешли в католичество, их дети — сын и трое дочерей — женились и выходили замуж также в католические семьи. Мелани, младшая, сделала самую блестящую партию — вышла замуж за графа Фердинанда Каради.

Тогда над графом висела серьезная опасность потерять свое, обремененное ипотечным кредитом, огромное, величиной в шесть тысяч гектар, имение в венгерском селе Шаркани. Приданое Мелани позволило не только освободить имение от тяжелых долгов, но и привести в порядок запущенный замок. Некоторое время Мелани нравилась роль хозяйки замка, но вскоре она стала там страдать, и они переехали в Вену, в тот самый двухэтажный дом в Херренгассе, который впредь стал именоваться дворцом Каради. Фердинанд так же, как и его жена, невыносимо скучал в имении и потому приветствовал перемены. Статистки Венского театра нравились ему гораздо больше, чем ядреные деревенские девки, которым он не стесняясь делал маленьких Каради, после чего, наделив приличной суммой, выдавал их замуж за своих же работников.

Мелани была женщиной полной противоречий: отличалась острым умом, отзывчивостью, обладала чувством юмора и одновременно была эгоистичной, бесцеремонной и агрессивной. Она рисовала, блестяще играла на рояле, но все свои силы и время тратила на не имевшие никакой перспективы попытки занять место первой дамы Вены, которое по праву принадлежало княгине Паулине Меттерних, а также на бесконечные скандалы со своим супругом. Николас не принимал всерьез ее жалобы на отца, поскольку знал, что в основе их лежит не оскорбленная любовь, а просто уязвленное самолюбие и жадность собственницы. Она на миллионы Гайгера вместе с отцом купила и графскую корону и в течение тридцати шести лет боролась, чтобы не потерять свое владение.

— Святой боже! — застонал Николас. — Если она приедет, на нас свалится вся семейка как саранча. Почему они не оставят нас в покое? Для них это просто… просто светское мероприятие, а для меня… для нас… — Он умолк, осознав, что страдает не один. — О господи, бабушка! — вскрикнул он, испытав чувство вины. — Она, наверное, просто убита горем. Мне надо к ней пойти, поговорить с ней.

— С ней сейчас доктор Сартори. Несчастная женщина. Двух дочерей похоронила, единственного сына, невестку и вот сейчас… из нас двоих она всегда была самая сильная, всегда меня утешала, но теперь…

В глазах старика не было слез, в них отражалась лишь покорность тяжелой судьбе. Сил сопротивляться ее ударам больше не было. Он вырастил своего ангелочка, которая превратилась в чудесную женщину, и выдал замуж за прекрасного человека, который ее обожал и которого она страстно любила. И вот, достаточно было упасть одной свече, чтобы отнять у старика все, чем он жил. Какие еще испытания уготованы Богом его старому сердцу?

Голос Николаса прервал его размышления.

— Тебе следовало бы оставаться с бабушкой.

— Мне хотелось при твоем приезде быть здесь, в доме.

— Янош получил сильные ожоги? Я спрашивал парня еще в дороге, но этот болван как воды в рот набрал.

— Боднар велел ему держать язык за зубами. Ожоги скоро заживут, а вот от шока он оправится нескоро. Он нашел Беату и чуть не умер от горя. Твои люди тебе очень преданы, Ники. Вряд ли кого-то из твоих соседей так уважает челядь, как тебя.


В последующие дни непрерывно приезжали гости на траурную церемонию и поступали письма с соболезнованиями. С прибывшим после полудня поездом приехали, кроме Мелани и Фердинанда, многочисленные родственники. Часть из них — потому, что почти год назад были приглашены на свадьбу, другие — как раз потому, что на свадьбе не были. К погребению не был приглашен никто. Тем, кто приехал выразить соболезнование, оставалось ждать, получив соответствующий прием и угощение. Члены семьи Гайгер имели возможность, пользуясь случаем, проверить, как повлияли их деньги на развитие хозяйства Каради. До сих пор Гайгеры вкладывали деньги в имения, принадлежавшие носителям высоких фамилий, которым их образ жизни не позволял снисходить до таких прозаических вещей, как сев или уборка урожая. Гайгеры были держателями ипотеки на замки и оказывали маклерские услуги, когда происходила смена собственников таких владений; здесь, однако, впервые они были не доверенными лицами или маклерами, а принадлежали к семье владельца имения.

Родственники по отцовской линии, Каради, привезли с собой детей, слуг и все свои предрассудки. Со всех концов империи съезжались друзья, многие на автомобилях, что усугубляло и без того царивший в имении хаос. Требовались усилия настоящего штаба, чтобы разместить всю эту армию гостей. Не дай бог, чтобы нарушить требования протокола или задеть чью-то чрезмерную чувствительность. Все имевшиеся в распоряжении руки были брошены на устранение последствий пожара и обустройство комнат для гостей. Между замком и станцией Шаркани для прибывающих было установлено регулярное транспортное сообщение.