— Я всегда знал, что настанет этот момент, но сейчас, когда он настал, хочется повернуть время назад. Мне будет не хватать тебя.

— Не говори этого. Господи! — Дана обвила руками его шею и залилась слезами. — Я люблю тебя. Ты вернул мне жизнь.

— У тебя и так все было в порядке. Только искала ты не там, где надо. Что будешь делать теперь?

— Я еще не думала. — Голос Даны дрогнул, и она отвернулась, чтобы он не мог видеть ее лица.

— Ты ведь хочешь еще иметь детей, правда? — Дана искренне кивнула. — Рано или поздно ты захочешь вернуться в Нью-Йорк. Ты не можешь прятаться здесь всегда. Ты ведь это тоже понимаешь? — Она снова кивнула, опустив голову. Его голос был ободряющим и нежным, и он продолжал: — Ты всю жизнь искала такую любовь, которая ответит на все твои вопросы и целиком заполнит жизнь, и теперь ты знаешь, где она.

— Дорогой, — прошептала Дана.

— Не сейчас, но скоро ты захочешь уехать от сюда.

— Я не хочу тебя терять.

— Никогда не потеряешь.

Они молча смотрели друг на друга. Бородач нежно поцеловал ее в лоб, Дана протянула ему руку, но он отвернулся и исчез. Она услышала, как закрылась входная дверь, и через несколько минут — шум мотора его джипа, уезжающего прочь. Женщина подняла голову, думая об Адаме и Питере, пытаясь увидеть звезды, но небо было темным. Луна зашла за тучу, серебряная дорожка исчезла, и только плеск волн о пустынный берег нарушал тишину.

20

Ветер гулял вокруг фермерского домика, сметая сухие листья на лужайке. Рядом с Даной сидел черно-белый сеттер и с любопытством поглядывал на нее, виляя хвостом. Она подняла тяжелый молоточек и отпустила его. Громкий звук был слышен во всем доме, но никто не ответил. Ожидая, пока откроют дверь, Дана стояла на пороге, поднятый воротник шубки защищал ее от осеннего холода Она протянула руку и потерла маленькую медную табличку рядом с дверью, где было написано "Натаниэл Фримонт и его жена Джеруш"


Она чувствовала себя усталой и беззащитной. Как хорошо, если бы рядом был Питер. Но ее желание не могло сбыться, потому что он исчез. Дана настойчиво звонила ему из Калифорнии, но никто не отвечал в Оксфорде. Она писала ему длинные письма, в которых просила встретиться, чтобы объясниться. Дана писала, что они принадлежат друг другу навсегда и умоляла простить ее, но все письма возвращались назад с пометкой "Адресат выбыл". Она позвонила Гасси, как только вернулась обратно в Нью-Йорк, но та знала лишь, что Питер уехал. Семерка не могла или не хотела ей помочь, хотя она подозревала, что Нэнси и Тед Артур знают, где Питер. И Нэнси, поколебавшись, наконец сказала:

— Оставь его, Дэйнс. Ему и так плохо. — Дана пыталась объяснить ей, но друзья оставались безучастными. Она знала, что ее винили не за то, что вышла замуж за Маршалла, а за роман с Адамом. Тодд Майнс особенно тосковал по Питеру и резко сказал Дане, что это она виновата в исчезновении их друга. Он надеялся, что Питер по уши влюбится в кого-нибудь другого как можно скорее, потому что, сказал он, "Питер — самый лучший, Дана, и он заслуживает лучшего".

Однажды ей позвонил Адам, на этот раз из аэропорта перед вылетом в Нова Скотию, и удивленно спросил, почему Питер путешествует с Джилом Сандерсом, который собрал группу натуралистов для длительных исследований в лесах Боливии. Дана почувствовала, что комок подступил к горлу, и только смогла выговорить, что не имеет ни малейшего понятия.

— Он вернется, Дана, — это все, что сказал Адам. Но она не поверила, и ее сомнения подтвердились, когда группа вернулась в Лондон без Питера.


Дана подняла руку, чтобы постучать еще раз, но дверь распахнулась, и на пороге стояла женщина примерно ее роста. Из холла лился мягкий свет. Обе женщины молча смотрели друг на друга, пока собака, которой не терпелось войти в дом, залаяв, не кинулась в тепло.

— Дюк, веди себя прилично, — сказала женщина, настороженно рассматривая гостью.

У Даны пересохло в горле, и вспотели ладони. Она впервые увидела свою мать. Это была стройная женщина с продолговатым лицом. Ее волосы были стянуты на затылке в пучок. Дана заметила, что седые волосы перемежаются с золотистыми.

— Вам лучше зайти. Здесь холодно.

— Я — Дана.

Обе женщина заговорили одновременно, Дана заулыбалась, но мать уже отвернулась и повела ее в просторный холл с низким потолком. Покрашенный в белый цвет дощатый пол был покрыт коврами ручной работы, справа, рядом со стеной, стояла голая деревянная скамейка, под ней был аккуратно выставлен ряд рабочих башмаков, узкая деревянная лестница с вырезанными вручную перилами вела на второй этаж.

— Мы можем сесть здесь, — пригласила женщина и прошла впереди Даны в комнату, которая, очевидно, была главной в доме. Это была столовая, она простиралась по всей длине дома. У ближней стены располагался огромный каменный очаг, а в глубине, — две двери, ведущие из комнаты. В камине потрескивали березовые поленья. В середине комнаты стоял большой полированный стол, накрытый для ужина, вокруг — несколько стульев с высокими спинками. Пахло жареным цыпленком.

Дана сняла шубку и подошла к камину. Женщина протянула руку, и Дана отдала ей шубку, говоря:

— Я не знаю, как называть вас.

— Меня зовут Сара Крэйг.

— Я знаю, но… — Дана запнулась.

— Зовите меня Сара.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной. — Дана нервничала. Женщина проницательно посмотрела на нее и жестом пригласила сесть в новое кресло у камина. Дана опустилась в кресло, скрестив руки на коленях. Она внимательно посмотрела на пожилую женщину, пытаясь найти сходство между ею и собой.

— Я чуть не отказалась, — равнодушно сказала Сара, — но мой муж сказал, что у вас есть право знать.

— Ваш муж? — Дана огляделась, будто ожидая, что в комнате окажется кто-то еще, но они были одни, не считая собаки, которая свернулась у камина и казалась спящей.

— Он и мальчики уехали в Лаконию. Они не вернутся допоздна. — Смысл ее слов был понятен: они не вернутся, пока не уедет Дана, так было решено. Дане стало не по себе, она разомкнула руки и протянула их к огню, подумав, что приехала зря. Это совсем не походило на встречу, которая представлялась ей в мечтах с тех пор, как она себя помнила, когда она найдет свою мать, а та обнимет ее, приласкает и будет любить.

— Возможно, мне не стоило приезжать. Для меня было большим потрясением узнать, что вы живы. — Она изучающе посмотрела на Сару, но та замкнулась в себе, а ее тусклые голубые глаза смотрели безучастно.

— Мы обговорили все с моим мужем. Это Этан сказал, что вам стоит приехать.

Сара села напротив Даны в кресло-качалку из вишневого дерева и начала ровно покачиваться. Дана представила, что вот так она и сидит долгими, темными новоанглийскими вечерами напротив мужа и вяжет, а он читает газету. В комнате было тихо, слышалось лишь потрескивание горящих поленьев.

— Адвокат в Бостоне сказал, что вы знаете о смерти Джосса.

— Да. Я читала об этом.

— Я никогда не знала, что он мой настоящий отец.

— Да? — Сара немного удивилась. — Он так и не сказал вам?

— Я не думаю, что он вообще кому-нибудь говорил об этом.

— Эта Кэтрин знала, — равнодушно проговорила пожилая женщина, наклоняясь вперед, чтобы помешать угли длинной черной кочергой.

— И вы никогда не встречали ее? Мою мать? То есть Кэтрин.

— Нет. Ваш отец уладил все через адвокатов. Вас забрали прямо из больницы в приют. Это все, что мне сказали.

— Но вы знали, что он удочерил меня? — Дана уставилась на мать, не понимая, как женщина может так равнодушно относиться к тому, что произошло с ее ребенком. Она вспомнила, как ей на грудь положили Уэллеса, когда он родился. Никогда и никому не отдала бы своего сыночка. Дана оцепенела, когда поняла, что женщина, ее мать, так уютно устроившаяся сейчас у камина, совершенно спокойно отдала свою маленькую дочь незнакомым людям, даже не задумавшись о том, что с ней будет дальше.

— Я видела фотографии Джосса в газетах, иногда вы тоже были на них. Я поняла, что вы — моя дочь. — Румянец появился на щеках Сары. Она повесила кочергу на гвоздь и встала, глядя на Дану. — Вы неплохо выглядите, наверное, о вас хорошо заботились. — Не ожидая ответа, она прошла в другой конец комнаты и вернулась с графином яблочного сидра и двумя стаканами на подносе, который поставила на столик рядом с Даной. Наполнила один стакан и молча подала дочери.

— Очень вкусно, — попробовав, вежливо заметила Дана.

— Мы делаем его сами. Пытались продать его в супермаркет, но они не заплатили, и теперь делаем ровно столько, чтобы хватило самим. — Сара снова села, держа стакан в руке, но не пила. Отблески пламени играли на ее спокойном лице, и Дана попрощалась с надеждой, что когда-нибудь сможет обрести взаимопонимание с этой молчаливой женщиной.

— Неужели вам совсем наплевать, что я, ваша дочь, здесь, после стольких лет! — взорвалась Дана. Ей казалось, что все внутри нее протестует против такого поворота событий, ей хотелось кричать, сделать что-нибудь, чтобы эта женщина наконец посмотрела на нее и признала, что на самом деле эта встреча ей небезразлична так же, как и Дане.

— Все это… — Сара сделала нетерпеливый жест, адресованный в прошлое, — было задолго до того, как мы с Этаном поженились. Мы прожили вместе больше двадцати лет, вырастили двоих сыновей. Мы фермеры и много работаем. Вы не имеете ничего общего с нашей жизнью.

— И вы ничего ко мне не чувствуете? — умоляюще спросила Дана.

Ей показалось, что она сейчас услышит самые важные слова в жизни. Не было времени, когда она не вспоминала бы о своей матери, придумывая, как она страдает оттого, что отдала дочь на воспитание другой женщине. Дана вспомнила свои детские мечты, в которых родная мать объясняла ей, почему бросила свою дочь. Но теперь, когда Дана вот-вот должна была услышать правду, она испугалась. Что, если ее настоящая мать выкинула из головы все мысли о своей маленькой дочери так же, как она выкинула ее из своей жизни? Дана вздрогнула, боясь ответа Сары.