Зловещий туман, клочьями повисший на голых ветвях старого вяза, угрюмый утес над бушующим морем или силуэт мрачного старинного замка – вот подходящий антураж для этой фройляйн ван дер Беек. Впрочем, Флортье сочла не менее романтичным и ее дальнее путешествие на Яву ради должности гувернантки. Оно тоже волновало воображение.

– Интересно, – одобрительно заявила она и вернула Якобине газетную вырезку. – Вот только странно, что они придают так мало значения сертификату и рекомендациям.

– В таких объявлениях это часто встречается, – возразила Якобина, тщательно убирая в книгу драгоценный клочок бумаги. Госпожа де Йонг объяснила мне свои мотивы в одном из писем. Ей хочется, чтобы ее дети росли в языковой среде и усваивали хорошие манеры без всякого принуждения, естественным образом.

– Ах, вот как. – Флортье поджала под себя ноги и теребила рюши на юбке. – Ты, что же, была недовольна своим прежним местом, или тебя просто манят дальние страны?

Щеки Якобины зарделись легким румянцем.

– Это… мое первое место. – Ее губы тут же сжались в упрямую линию, а брови сошлись на переносице.

– Да-а? – Флортье удивленно взмахнула густыми ресницами. – Значит, ты сумела произвести на них должное впечатление, раз они пригласили тебя в такую даль без всяких рекомендательных писем.

Взгляд Якобины устремился поверх рейлинга в сияющую синеву неба над Атлантикой. Ведь и тут ей помогли, открыли перед ней дверь не ее личные достоинства, а лишь фамилия ван дер Беек. Клиент ее отца вел торговые дела с Ост-Индией и знал там кого-то, кто, в свою очередь, знал де Йонгов и с похвалой отозвался о характере фройляйн ван дер Беек, ее образе жизни, манерах и, прежде всего, о ее происхождении, ее семье. Опять же, Юлиус и Берта ван дер Беек могли удостовериться, что их дочь окажется в богатом и приличном доме, у добропорядочных жителей Батавии.

Взгляд Якобины вернулся к книге. Она аккуратно закрыла ее и положила на колени, но тут же крепко стиснула пальцами книжный корешок, словно цеплялась за надежду, что, отправившись в такую немыслимую даль, она избавилась от чрезмерной, досадной опеки со стороны родителей и брата. Ей хотелось верить, что отныне не имеет значения, какую фамилию она носит и как выглядит. Что отныне все зависит от того, что она будет говорить, как проявит себя на своем новом поприще.

– А ты зачем плывешь в Батавию? – тихо спросила она. Собственное любопытство казалось ей неприличным, хотя было очевидно, что на борту они с Флортье единственные молодые девушки, путешествующие, вопреки всем правилам, одни, без сопровождения. Такая редкость. Значит, для этого была веская причина.

– Я хочу выйти там замуж.

Острый шип еще глубже впился в бок Якобины.

– Прими мои поздравления, – сухо пробормотала она.

Флортье вытаращила глаза. Потом разразилась таким громким смехом, что к ней повернулись головы всех, кто сидел на палубе. Щеки Якобины ярко пылали. Она наклонилась вперед, собираясь встать.

– Ах ты, господи, извини! – Глаза Флортье посветлели. Она накрыла ладонью свой рот, чтобы заглушить неуместный смех, а он все еще просачивался между пальцами и сотрясал ее плечи. – Просто я неудачно выразилась! – Она наклонилась вперед и протянула руку к Якобине, словно хотела ее успокоить, но та отпрянула. – Все дело в том, что у меня пока еще нет жениха. Но я обязательно найду его в Батавии, – добавила она с радостной улыбкой.

Якобина недоверчиво уставилась на нее и даже забыла про жгучий стыд, который испытала, когда в словах ее новой знакомой ей почудилась издевка.

– Но ведь у тебя наверняка полно поклонников и дома, – вырвалось у нее.

Флортье пожала плечами.

– Возможно. Но самого главного, – она тяжело вздохнула и откинулась на спинку шезлонга, – самого нужного среди них не было. – Она вытянула ноги, но тут же снова подобрала их под себя. На ее губах заиграла усмешка. – К тому же, я не собираюсь всю жизнь проторчать во Фрисландии. – Она бросила лукавый взгляд на Якобину, прикрыла веки и стала в безмолвном ритме покачивать туда-сюда коленом. Это движение буквально загипнотизировало четырех рекрутов; пожирая ее глазами, они ждали, когда юбка с рюшами и складками поползет кверху и откроет ножки прелестной фройляйн Дреессен.

«Интересно, – подумала Якобина, – как могла скучноватая Фрисландия произвести на свет Флортье Дреессен». Она с трудом представляла себе Флортье на дамбах Ваттового моря, в густых рощах и на поросших вереском каменистых пустошах, в ухоженных городках и на одиноких фермах, возле которых пасутся стада овец и черно-белых коров. Флортье, с ее темными волосами, лучистыми глазами и абсолютно не фризскими чертами лица никак не вписывалась в те пейзажи. Даже в Амстердаме она выделялась бы своей экзотической красотой, подобно орхидее среди одуванчиков.

– Почему ты выбрала Батавию? – осторожно поинтересовалась Якобина. – Почему не Амстердам?

Флортье заморгала и покосилась на Якобину из-под полуприкрытых век. Серый жакет, застегнутый на пуговицы до самого горла, несмотря на теплое солнце, и серая юбка были чрезвычайно скромными и скорее практичными, чем модными, как и черные ботинки, выглядывавшие из-под подола. Словно Якобина ван дер Беек давала понять, что равнодушна к рюшам, кружевам, вышивке и ярким узорам, которые так любила Флортье. При этом все, что она видела до сих пор в гардеробе Якобины, было несомненно сшито из дорогих тканей и хорошими портными. За всем этим угадывались беззаботное детство и юность в богатом родительском доме с дорогой мебелью, толстыми коврами, портьерами, приглушавшими голоса и шаги; уроки танцев и домашние учителя, балы и езда в карете, чаепития с пирожными и летний отдых на море. Жизнь, безупречная, будто накрахмаленная блузка Якобины. Жизнь среди равных себе.

– Чем плоха Батавия? – возразила Флортье и удобнее устроилась в шезлонге.

Якобина внимательно посмотрела на собеседницу; в какой-то миг она показалась ей более взрослой и даже не по годам зрелой. Хотя она, скорее всего, ровесница Мартина, младшего брата Якобины, ей было лет восемнадцать или девятнадцать, но никак не больше. Может, даже меньше. Сама Якобина не могла вспомнить, шла ли она когда-нибудь по жизни так легко и ловко, как эта девушка.

– И твоя семья отпустила тебя вот так, одну?

Флортье не шевелилась. Ее лицо казалось теперь гладким и холодным, словно маска, которая может разбиться в любой момент. Она думала о документах, лежавших в ее саквояже; они позволяли ей действовать так, словно она уже совершеннолетняя. О пачке денежных купюр и о билете до Батавии. И о том, что она сделала, чтобы получить все это. Хотя, впрочем, она имела на это полное право. Она думала о пропасти позади нее, погрузившей во мрак часть ее жизни. О всех слезах, злых словах и прочих ужасах, о боли, стыде и чувстве вины. Она перешла на шепот, и слова, исходившие из ее губ, звучали сухо и отрывисто.

– У меня больше нет семьи.

С диким воплем, напугавшим всех пассажиров, маленький Йоост Вербругге набросился на сестру и ее подругу, схватил за волосы одну из их кукол и потянул к себе. Госпожа Вербругге уронила рукоделие и успела схватить сына за рукав. Звонкие подзатыльники, громкие упреки, рев мальчишки и завывание девочек едва не заглушили звон колокола, призывавшего пассажиров на второй завтрак.

Флортье открыла глаза, повернула голову и широко улыбнулась Якобине.

– Я страшно проголодалась! Просто умираю от голода!

3

– Ты погляди! Гляди вон туда! И туда! – Флортье не могла устоять на месте. Она кричала и прыгала от восторга еще сильнее, чем младшие представители семейств Вербругге и тер Стехе, которые толпились с широко раскрытыми глазами у рейлинга, с бурными воплями показывали на что-то пальчиками и требовали у родителей объяснений. – Вон там – видишь? Это ведь просто чудо! Необыкновенная красота!

Якобина лишь молча кивала. Она не могла наглядеться на открывшуюся перед ней картину, не могла найти слов, достойных ее.

Еще утром ее очаровал порт в Генуе с его многолюдными причалами и пестрыми домами цвета охры, терракоты и умбры под черепичными крышами. Но панорама Неаполя затмила все, что они видели прежде. На берегу расположились амфитеатром кремовые, желтые, карминово-красные, розовые палаццо с гармоничными рядами окон, элегантными фасадами. Их ветхость придавала им особенное очарование. Со всех сторон к морю сбегали узкие улочки. Купола церквей и крыши домов сверкали на солнце. Над городом восседала на горе могучая крепость; одна ее часть была серая от старости, другая – опрятная и ослепительно белая. Возле порта виднелись и два замка с приземистыми сторожевыми башнями; мощные и грозные, несмотря на безжалостный ход времени, они по-прежнему держали под контролем все, что происходило в заливе. Даже не видя воды, Якобина ощущала ее цвет, ее синеву, такую лучистую и яркую, что от нее вибрировал воздух и ползли по коже мурашки восторга.

Флортье испустила радостный крик, когда от мола отделилась добрая дюжина маленьких рыбацких суденышек и, бороздя волны, направилась к корме парохода. Загорелые, черноволосые мужчины в штанах до колен и просторных рубахах, кудрявые женщины в блузках с пышными рукавами, пестрых юбках с повязанным поверх них фартуком везли тяжелые корзины со спелыми абрикосами и персиками, с налитыми сладким соком гроздьями винограда. Золотые апельсины и мандарины соседствовали с красной мякотью арбузов и нежной желтизной сладких дынь. Громкие крики торговцев фруктами Фрутти! Фрутти фрески! Свежие фрукты! смешивались с призывами цветочников Фьори! Фьори белли! Прекрасные цветы! размахивавших над головой яркими букетами. Их крики сталкивались с ответными криками моряков, сливались с голосами пассажиров, толпившихся возле рейлинга, с шумом и грохотом работ в многолюдном порту. Звуки, заразительные своей жизненной энергией, бурлящим темпераментом, временами заглушались пароходным ревом, но потом вновь заливали палубу.