— Тетя Сара, — нетерпеливо воскликнула я. — Покажите мне гобелен, над которым вы работаете.

У нее в глазах блеснул озорной огонек.

— Но он не закончен, и я никому не хотела его показывать… пока.

— Но почему? Я же видела ваш предыдущий гобелен, хотя он и не был закончен.

— Это было совсем другое дело. Тогда я знала…

— Вы знали?

Она кивнула.

— А сейчас я не знаю, куда тебя поместить, понимаешь?

— Но я же здесь, перед вами!

Она склонила голову набок и стала похожа на птицу с блестящими глазками.

— Сегодня… завтра… на следующей неделе, возможно. А где ты тогда будешь?

Я твердо решила, что должна посмотреть на картину.

— Пожалуйста, — канючила я, — покажите мне.

Ей очень понравилось, что меня это так интересует: она чувствовала мое искреннее желание увидеть гобелен.

— Ну ладно, только тебе, — сдалась она. — И никому больше.

— Я никому не скажу, — пообещала я.

— Ну хорошо. — Она была как прилежный ребенок. — Иди сюда.

Она, подошла к шкафу и достала полотно, потом прижала картину к себе, чтобы я ничего не увидела.

— Дайте же мне посмотреть!.. — умоляла я.

Она развернула ее, все еще прижимая к себе. На картине был изображен фасад южного крыла. Перед домом на камнях лежало тело Габриела. Оно было так натурально изображено, что, глядя на него, я почувствовала приступ дурноты. Я не могла оторвать глаз: на картине было что-то еще! Рядом с Габриелом лежала моя Фрайди, ее маленькое тельце застыло. Без сомнения, она была мертва. Все это было ужасно.

Я, наверное, от потрясения ахнула, потому что тетя Сара довольно засмеялась. Мой ужас послужил ей лучшим комплиментом.

Я с трудом выговорила:

— Все выглядит таким… реальным!

— Оно и должно так выглядеть, — сказала она задумчиво. — Я видела, как он там лежал, вот так он и выглядел. Я спустилась вниз и посмотрела на него — до того, как его забрали.

— Габриел… — простонала я, не помня себя. Вид этой картины всколыхнул столько нежных воспоминаний, и теперь я представляла его очень ясно — впервые после утраты.

— Я сказала себе, — продолжала тетя Сара, — это будет темой моей следующей картины… И вот она.

— А Фрайди? — воскликнула я. — Вы ее тоже видели?

Казалось, она старается вспомнить.

— Видели, тетя Сара? — настаивала я.

— Это была преданная собачка, — сказала она. — Она погибла из-за своей преданности.

— А вы видели ее мертвой… как и Габриела?

Она опять нахмурилась.

— Вот же она, на картине, — сказала она наконец.

— Но там она лежит рядом с Габриелом. Ведь этого не было?

— Не было? — переспросила она. — Они убрали ее, да?

— Кто убрал ее?

Она вопросительно смотрела на меня.

— Кто убрал? — получилось, будто она спрашивает об этом у меня.

— Тетя Сара, вы ведь знаете, правда?

— Да, я знаю, — весело ответила она.

— Ну тогда скажите… пожалуйста. Это так важно для меня!

— Но ты же тоже знаешь!

— Если бы это было так! Вы должны сказать мне, тетя Сара. Знайте, это очень поможет мне.

— Я не помню.

— Но вы столько всего помните! Вы должны вспомнить такую важную вещь.

Лицо ее просветлело.

— Я знаю, Кэтрин. Это был монах.

Она выглядела такой невинной. Я понимала, что она помогла бы мне, если б только могла. Я видела, что она живет как бы в двух измерениях — в реальной жизни и в выдуманном ею мире. Эти измерения пересекаются, так что она не понимает, где кончается одно и начинается другое. Люди, живущие в этом доме, недооценивали ее. Ей поверяли свои тайны, не понимая, что ее мышление можно сравнить с повадками вороны, падкой на все яркое и блестящее. Так и она самые яркие впечатления хранила в своей памяти.

Я опять посмотрела на картину. Теперь, когда у меня притупилось первое впечатление от того, что я увидела Габриела и Фрайди мертвыми, я заметила, что закончена только одна сторона. Остальная ее часть оставалась пустой.

Сара как будто прочитала мои мысли, что еще раз говорило о том, что ее наблюдения, если их можно так назвать, были очень проницательными.

— Это все из-за тебя, — сказала она.

В эту минуту она была похожа на пророка, от которого будущее, таящееся для всех нас во мгле неизвестности, было отделено лишь полупрозрачной пеленой.

Я молчала: она подошла ко мне и взяла за руку выше локтя. Прикосновение ее горячих пальцев ощущалось даже сквозь ткань рукава.

— Я не могу закончить, — капризно проговорила она. — Я не знаю, куда поместить тебя… понимаешь? Она повернула картину к себе, чтобы я ее не видела, и прижала к груди. — Ты не знаешь. Я не знаю. Но монах-то знает… — Она вздохнула. — Да, нам придется подождать. Какая досада! Я не могу начинать другой, пока не закончу этот.

Она подошла к шкафу и убрала полотно. Потом повернулась ко мне и заглянула в лицо.

— Что-то ты плохо выглядишь, — заметила она. — Пойди-ка, сядь. Тогда с тобой будет все в порядке, правда? Бедная Клер! Она умерла, ты же знаешь. Габриел, можно сказать, убил ее.

Я старалась отделаться от впечатления, произведенного этой картиной, и рассеянно сказала:

— Но у нее было больное сердце. А я молода и здорова.

Она склонила голову набок и лукаво посмотрела на меня.

— Может быть, поэтому мы с тобой и друзья… — начала она.

— О чем вы, тетя Сара?

— Мы ведь друзья. Я поняла это с самого начала. Как только ты вошла, я сказала себе: «Мне нравится Кэтрин. Она понимает меня». Вот почему, я думаю, они говорят…

— Тетя Сара, скажи, что ты имеешь в виду? Почему мы с тобой понимаем друг друга лучше, чем кто-либо из живущих в этом доме?

— Они всегда говорили, что я переживаю второе детство.

Я ужаснулась от дикого предположения.

— А что они говорят обо мне?

Она помолчала, потом сказала:

— Мне всегда нравилась певческая галерея.

Мне не терпелось узнать, что сейчас творится в ее одурманенном мозгу. Потом я поняла, что она уже начала мне рассказывать, и что певческая галерея имеет какое-то отношение к тому, что ей удалось узнать.

— Вы были на певческой галерее, — догадалась я, — и услышали чей-то разговор?

Она кивнула, потом покачала головой:

— Нет, я не думаю, что у нас не будет много украшений к этому Рождеству — из-за Габриела. Может быть, немного веточек остролиста…

Я была в отчаянии, но понимала, что надо быть осторожной, чтобы не напугать ее. Она что-то услышала, но боится повторить, потому что чувствует, что этого делать нельзя. Если она поймет, что я стараюсь узнать что-то, она станет осторожной и не скажет мне ничего. А мне надо было как-то выудить у нее это — мне необходимо было знать, что говорили обо мне.

Я постаралась успокоиться и сказала:

— Ничего. На следующее Рождество…

— Но кто знает, что может случиться с нами на следующее Рождество… со мной… с тобой?..

— Я, вернее всего, буду здесь, тетя Сара, и со мной мой малыш. Если это будет мальчик, то его захотят воспитывать здесь, правда же?

— Они могут отобрать его у тебя. Они могут поместить тебя…

Я притворилась, что не замечаю сказанного:

— Я бы не хотела разлучаться с моим ребенком, тетя Сара. Никто не сможет этого сделать.

— Они смогут… если доктор так скажет.

Я взяла в руки платье для крестин и сделала вид, что рассматриваю его, но, к моему ужасу, у меня задрожали руки, и я боялась, что она это заметит.

— Так сказал доктор?

— Ну да. Он говорил это Рут. Он сказал, что если тебе станет хуже, то, возможно, придется… даже лучше бы это сделать до рождения ребенка.

— А вы были на певческой галерее?

— Да, а они — в холле. Они меня не видели.

— Доктор сказал, что я больна?

— Он сказал: «Не в своем уме». Он что-то говорил о том, что у таких людей часто бывают галлюцинации… Они совершают странные поступки и потом думают, что это сделал кто-нибудь другой. Он сказал, что это разновидность мании преследования или что-то в этом роде.

— Я понимаю. И он сказал, что я этим страдаю?

У нее задрожали губы.

— Ах, Кэтрин, — прошептала она. — Мне будет не хватать тебя. Я не хочу, чтобы ты уезжала. Я не хочу, чтобы тебя отвезли в Уорстуисл.

Ее слова прозвучали, как звон похоронного колокола на моих собственных похоронах. Я поняла: если я не приму меры — меня похоронят заживо.

Все, больше в этой комнате находиться не было сил. Я сказала;

— Тетя Сара, мне надо отдохнуть. Ты простишь меня, если я теперь уйду?

Не дождавшись ее ответа, я наклонилась и поцеловала ее в щеку. Потом спокойно подошла к двери и, когда закрыла ее за собой, пустилась бежать в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней. Я была похожа на животное, которое видит, как его запирают в клетке. Надо было что-то делать, пока меня совсем не закрыли там. Но что? Что?


Я быстро приняла решение. Я пойду к доктору Смиту и спрошу его, почему он говорил обо мне Рут такие вещи. Может быть, я подведу Сару, потому что он поймет, что она подслушала их, но я постараюсь сделать все возможное, чтобы не упоминать ее имени. Дело было настолько важным, что не приходилось думать о таких мелочах.

Они говорили «она сумасшедшая». Слова, как молот, стучали в моем мозгу. Они говорили, что у меня галлюцинации, что я вообразила, что увидела у себя в комнате кого-то, а потом будто я начала совершать странные поступки — глупые и неразумные, и воображала, что их совершал кто-то другой.

Они убедили в этом доктора Смита — и теперь я должна была доказать ему и всем остальным, что они ошибаются.