Мэйнверинг заговорил первым.

– Ваш дворецкий сказал, что вы никогда не уезжали.

Она улыбнулась:

– Верный Сомс. Он так ненавидит ложь, но считает себя членом семьи и сделает для меня все.

Снова молчание. Она не собиралась говорить. Он встал и подошел к окну.

– Этого мало. Вы не представляете силу скандальных слухов. Дженнифер, мисс Фэрбенк, черт, мисс Перчис, я не вижу другого выхода, как выйти за меня замуж.

Она взглянула на него, подняв брови:

– А нужно ли, милорд?

– Уверяю вас, это единственный выход. Слишком многие помнят мисс Фэрбенк, которая, как вы помните, произвела большое впечатление. Возвратитесь в город как мисс Перчис, и вы представляете, сколько будет толков?

– Конечно, милорд. Но я не собираюсь возвращаться в Лондон. Мисс Фэрбенк умерла, исчезла. Мы забудем и ее, и ее выходки. Что же касается мисс Перчис, то с нее хватит Лондона. Она будет жить в деревне – образец добродетели. Не следует из-за меня мучиться укорами совести, милорд. Я могу позаботиться о себе.

Тут он улыбнулся:

– Мне не нужно напоминать об этом – я сейчас прямо из Эпсома.

– Ой, – она прикрыла рот рукой, – тогда вам все известно. Как мистер Мандевиль?

– Сердит на сотрясение мозга и местного доктора. Но именно поэтому я и примчался сюда. Не надо мне ничего рассказывать. Я не хочу знать, что случилось между вами и Мандевилем, но вы должны понимать: у вас нет иного выхода, кроме замужества. Проговорится хозяин, а может, и сам Мандевиль, хотя это вряд ли после встряски, которую вы ему устроили. А еще ваша глупая кузина и дядя, которые кричат обо всем прямо при слугах. Все остальное – мисс Фэрбенк и ее выходки, как вам угодно их называть, – все забудется, но это… Поверьте, я говорю как друг. Ваша единственная надежда – замужество.

– Вы слишком добры, – она уже взяла себя в руки, – но я не хочу вынужденной дружбы. Я уже говорила вам, что вы можете забыть про данное моим братьям обещание. Теперь, прошу, оставьте меня. Нам нечего больше сказать друг другу.

Он уже сердился; сердился, что ей не нужна его помощь, сердился, потому что любил. Он отвернулся от окна и подошел к ней.

– Тогда чудесно. Оставайтесь тут и хороните себя заживо. Предавайтесь благотворительности, гоняйте слуг, разводите собак… Что, что вы сказали?

– Не собак. Кошек или обезьян.

Он вдруг расхохотался.

– Дженни, опять я вспылил? Я опять перечил вам? Бабушка предупреждала меня. Почему я никогда вовремя не вспоминаю ее советов? Неужели вы не догадываетесь, что я люблю вас, люблю давно, пытался бороться с этим из чувства долга, мучил себя? Неужели вы не видите, что я именно поэтому хочу, чтобы вы вышли за меня замуж? К черту обещания, братьев, дядюшек и всех прочих. Кому дело до них и до вашего имени? Да если хотите, имейте хоть дюжину имен, только возьмите и мое. Примите меня, Дженни; простите меня. Я не умею говорить. Я с самого начала делал все неправильно, но поверьте, я люблю вас. Любил всегда.

Она подняла на него глаза:

– Даже когда без спросу взяла вашу лошадь? Признайтесь, тогда вы приняли меня за беспардонную девчонку.

– Да, но потом вы так посмотрели на меня, так осадили… Вы, простая гувернантка, малявка… Вы заставили меня разглядеть вас. После этого я не хочу смотреть ни на какую другую женщину. Выходите за меня, Дженни. Вы же не хотите, чтобы я сделался старым холостяком с невыносимым характером. Черт, я знаю, что означает ваша улыбка: у меня и так дурной характер. Это так, Дженни, я избалованный грубиян, который вас недостоин, но вы сможете исправить меня, сможете.

– А если я не справлюсь?

– Вы? Когда это вы не справлялись с делом, за которое брались? Вы подружились с моей бабушкой и приобрели врага (благослови вас Господь) в лице моей тети Бересфорд. Вы победили Мандевиля и обвели вокруг пальца своего дядю. Уж после этого неужели вы не справитесь со мной? Я буду грубияном, Дженни. Я буду сидеть допоздна за выпивкой с моими друзьями-политиками. Я буду приходить домой и бушевать после неудачных дебатов в парламенте, и вам придется успокаивать меня. Я хочу, чтобы вы всегда были со мной. Я буду очень любить вас, Дженни. Бабушка говорит, что женщины легко прощают. Можете ли вы простить меня и хоть чуть-чуть полюбить?

– Ваша бабушка, – сказала Дженнифер, – очень мудрая женщина. Я с удовольствием стану ее внучкой.

Он привлек ее к себе. Еще несколько лепестков упало на каминную полку. В маленькой комнате было очень тихо. Наконец он поднял голову и посмотрел на Дженнифер.

– И больше не убегайте, любимая.

Она улыбнулась, спросила:

– Убегать? Зачем?