Монтлис щелкнул пальцами, от души забавляясь настырностью мальчишки.

— Ты — и на коне! Это же блоха на верблюде!

Густые брови Саймона сошлись на переносице, и щеки мальчика залило румянцем.

— Я вырасту, милорд.

— Нет-нет. Очень уж ты мал. Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, сэр.

— В самом деле, малыш! Ступай себе с Богом, я не нуждаюсь в оруженосцах.

Саймон не двигался с места.

— Тогда, сэр, сделайте меня своим пажем, пока я не вырасту как следует.

— Клянусь Богом, ты слишком многого хочешь. Я не делаю крестьян моими пажами.

— Я не крестьянин.

— Ха! А кто же ты?

— Такой же знатный человек, как вы, сэр!

— О Матерь Божья! И как тебя зовут?

— Саймон, милорд.

— Это имя. А дальше как?

Саймон — не без видимой досады — пожал плечами.

— Сам себя я называю Бьювэллет, сэр.

Полные губы милорда скривились.

— У тебя должно быть кольцо, — крикнул он. — Как твое настоящее имя, любезный?

— У меня их несколько…

— Стоп! Имя твоего отца!

Саймон ответил не сразу. Молча пожал плечами, поднял взгляд на Фалка и только потом сказал:

— Джеффри Мэлвэллет.

— Пресвятая Дева! Как же я не узнал это лицо! Значит, ты побочный сын Мэлвэллета?

— Так говорила мне моя мать, милорд.

— Кто она? Она жива?

— Она умерла четыре года тому назад, сэр. Ее звали Джеан, она служила в доме у Мэлвэллета. Но теперь это уже неважно.

— Так-так, — чуть склонив голову набок, смерил его взглядом Фалк. — Но какие у тебя доказательства?

— Кольцо, милорд. Небольшое такое.

— Покажи.

Саймон поднял руки к шее и снял со своей груди ленту, на которой висело золотое кольцо. Монтлис долго и внимательно разглядывал его.

— Как оно досталось твоей матери?

— Я никогда об этом не спрашивал, милорд. Мне все равно, чей я сын — Мэлвэллета или кого-то другого. Я тот, кем сам предпочитаю быть.

— Интересная философия! — Тут Монтлис вспомнил о своем собственном сыне, все еще стоявшем на коленях, и дал ему знак встать с колен и приблизиться.

— Что думаешь ты об этом, Алан? Перед нами еще один из своры Мэлвэллетов.

Алана это ничуть не огорчило.

— Мэлвэллет нам не друг, сэр, но мне этот мальчик нравится, — ответил он, небрежно облокотясь о стол.

— Он смел. Скажи мне, малец, где ты жил после смерти твоей матери?

— У меня, сэр, был общий дом с ее братом, резчиком по дереву.

— Так, а потом?

— Мне там надоело, и я пришел сюда, милорд.

— А почему не к отцу, маленький удалец?

Саймон снова передернул плечами.

— Его я уже видел, милорд.

Монтлис прыснул от смеху.

— И тебе не понравилось, как он выглядит?

— Совсем неплохо, сэр, но вас я тоже видел и о вас обоих я много слышал и знал.

— О, Святое Распятие! Выходит, я тоже тебе по нраву пришелся?

— Люди называют вас Львом, милорд, и говорят, что поступить к вам на службу и служить вам труднее, чем Мэлвэллету.

Фалк надул щеки.

— Да, это так. Ты предпочитаешь дела потрудней, не так ли, малыш?

— Они большего стоят, — подумав, ответил Саймон.

Фалк окинул его одобрительным взглядом.

— Ты, кажется, не такой, как другие мальчики. И не поленился же ты придти в мой замок. Может, уйдешь теперь?

— Я не затем пришел.

— Со мной поладить нелегко, — предостерег его Монтлис.

— Я не искал такого господина, с кем легко поладить.

— Ты думаешь заслужить у меня посвящение в рыцари?

Саймон вспыхнул.

— То, чего я добьюсь, должно быть заслужено мною самим, сэр. Я не ищу покровительства.

— За это ты мне нравишься еще больше. Будешь пажем у моего сына, пока я не найду тебе подходящего дела, да такого, чтоб досадить Мэлвэллету, смотри у меня! Надеюсь, ты доволен?

Саймон преклонил колени.

— Да, милорд. Я буду служить вам верно и хорошо, чтобы благодарность не стала для меня слишком тяжелым грузом.

Монтлис от восхищения хлопнул Саймона по плечу.

— Мудро сказано, мой славный птенец! А теперь иди. И ты, Алан, ступай с ним и вели переодеть его и накормить.

И началась служба Саймона у Фалка Монтлиса…

Глава II

Возмужание

Из пажей Алана он стал пажем самого милорда Фалка, и его одеяние украшали теперь красный и золотистый цвета из герба Монтлиса. Он был чудо как хорош в короткой красной накидке, отделанной золотом и схваченной в талии кожаным поясом. Золотистые чулки, красные башмаки и красный берет, лихо сдвинутый набекрень — таков был наряд Саймона. На нем лежали многочисленные и сложные обязанности, и милорд Фалк ни в чем не делал ему ни малейших поблажек. Спать Саймону приходилось на жестком соломенном тюфяке у порога опочивальни Фалка, да еще рано вставать, а ложиться поздно. Он прислуживал милорду и его супруге за обедом, и каждое утро в десять часов Саймон занимал свое место на возвышении возле кресла милорда и неподвижно выстаивал все то время, пока милорд с гостями трапезничал, или отлучался, но только затем, чтобы выполнять поручения Фалка. Обязан он был выполнять поручения графини и Алана, и целыми днями, бывало, просто разрывался на части, носясь как угорелый, — только бы всюду поспеть.

Шло время, Саймон вырос, еще больше раздался в плечах и окреп так, что немногим удавалось одолеть его в борьбе, дальше и точнее послать в цель стрелу, чем это делал он. И мало кто мог выдержать его удар, устояв на ногах. Однако он совсем не был забиякой и имел нрав скорее даже добродушный. И все же порой, если кто-то пробуждал в нем вспышку холодной ярости, Саймон становился неукротим. В глазах его в такие минуты загорался огонь, заставлявший трепетать даже самых заносчивых и наглых недругов, просивших прошения и пощады, не дожидаясь, пока железные руки Саймона хотя бы коснутся их.

Саймону и самому доставалось немало тумаков и затрещин. Это случалось, когда милорд Фалк пребывал в дурном настроении (что бывало не так уж редко), но полученные удары не лишали Саймона хладнокровия и не пробуждали в нем мстительных чувств. Он смиренно сносил рукоприкладство Фалка, но не кротость и унижение были тому причиною. Это была горестная покорность сквайра или раба, несущего свой нелегкий крест под гнетом чужой превосходящей силы. Еще когда Саймон был пажем, сквайр милорда Ланселот с Черного Острова, надменно помыкал им. Как-то Саймон пропустил мимо ушей приказание Ланселота, и тот нанес Саймону удар, чуть не сбив его с ног. Однако, быстро придя в себя, Саймон обрушил на Ланселота град ударов. Ланселот, бывший на пять лет старше Саймона, покатился кубарем и вышел из потасовки, весь «украшенный» синяками. Узнав об этом происшествии, Фалк произвел Саймона в сквайры прямо в той комнате, где жил Ланселот. При этом Фалк уверял Саймона, что тот больше похож на него, чем Алан, собственный сын милорда.

Однако Саймон нечасто подвергался нападкам своей ровни. Его уважали за уравновешенность и рассудительность, считали настоящим мужчиной, ища его расположения и дружбы. Сам же он никогда и никому в друзья не набивался, не придавая особого значения тому, что думают о нем другие люди, и, казалось, ни к кому не питал теплых чувств, кроме, быть может, Фалка Монтлиса и Алана, к которому относился дружелюбно и в то же время немного насмешливо. Иногда Саймону доводилось видеть своего отца. Это случилось несколько раз, когда Саймон сопровождал Фалка в его поездках в суд, где разбиралось спорное дело между Фалком Монтлисом и Джеффри Мэлвэллетом о владении какими-то земельными участками. Было весьма сомнительно, чтобы Джеффри Мэлвэллет обратил на Саймона свое внимание, но однажды на суде в Бедфорде Джеффри, лениво осматриваясь вокруг себя, неожиданно заметил устремленный на него слишком уж пристальный взгляд пажа своего врага. Этот юнец сидел, опершись подбородком на руки и со спокойной наглостью уставившись на Джеффри, который смерил нахального пажа холодным взглядом, брошенным с высоты величия Мэлвэллета. Но когда их взгляды встретились, какой-то странный блеск в глазах Саймона заставил Джеффри Мэлвэллета сразу же отвернуться, и краска залила его щеки. Саймон же продолжал наблюдать за своим отцом. Нет, вовсе не из желания досадить, а просто потому, что Джеффри был ему интересен и хотелось получше рассмотреть, что за человек его отец. То, что Саймон видел перед собой, было недурно, но особого восторга не вызывало. Джеффри был рослый и стройный мужчина с мягким, вкрадчивым голосом, изысканно одетый и — если верить Фалку Монтлису — гордый и высокомерный, как сам Люцифер. В коротко стриженных волосах Джеффри уже виднелась проседь. У него были такие же, как у Саймона, глаза и такие же густые и прямые брови. А вот губы пухлые и мягко очерченные, совсем не такие, как у Саймона, и лоб гладкий. У Джеффри Мэлвэллета был еще один сын, тоже Джеффри, всего на два года старше Саймона, но Саймон его ни разу не видел.

Во взаимоотношениях между Аланом и Саймоном многое очень быстро переменилось.

Алан подпал под влияние Саймона и был предан ему. Саймон принимал эту преданность и покорность, отвечая на них ненавязчивым покровительством. Они часто играли вместе, и Саймон легко становился первым во всяком спортивном единоборстве, кроме самых безобидных и легких. Игра в шары чаще приносила успех Алану. Другое дело — мяч. Алан с грустью признавал, что ему далеко до Саймона, игравшего обнаженной рукой и наносившего удары с такой убийственной точностью и силой, что Алан охотнее уклонялся от мяча, чем посылал его сопернику ответным ударом. Менее искусным был Алан и в стрельбе из лука, и Саймон, не скрывая легкой насмешки, наблюдал за его тщетными усилиями получше натянуть тетиву, отчего юный Алан так раздражался, что промахивался еще сильнее, чем всегда. Саймон попробовал обучить Алана драться дубинкой с железным наконечником, осторожно пуская ее в ход, чтобы не причинить Алану вреда. Однако Алану, которого никак нельзя было упрекнуть в нехватке смелости, не по душе пришлась столь глубокая и примитивная забава, и обучаться этому искусству он не стал. Алан любил соколиную охоту, травлю дичи, был хорош в подвижных и веселых играх и умело фехтовал. Рыцарские турниры не очень привлекали его, он избегал участия в подобных развлечениях и, оставаясь в четырех стенах, охотнее бренчал на своей арфе и сочинял изысканные романсы, посвященные многочисленным дамам его сердца. Он рисовал, писал стихи и больше всего на свете любил песни трубадуров, сочиненные сто лет назад. Он был любимцем дам и в пятнадцатилетием возрасте уже волочился то за одной из них, то за другой в свите прочих вздыхателей. Саймону это не нравилось и казалось пустой тратой времени.