— Фьямма должна соблюдать диету, а я нет. И я хочу мою булочку! Мне полагается булочка! Понятно?

Мария почувствовала, что начинает терять терпение из-за своего непослушного сынишки. У нее руки чесались наградить его хорошим подзатыльником, но еще больше хотелось понять, в чем дело, почему он стал капризничать и ссориться с ней с утра пораньше. Впрочем, времени не оставалось ни на ссору, ни на выяснение отношений.

— Фьямма, ты можешь утихомирить своего братца? — спросила Мария.

Девочка наклонилась к Мануэлю и прошептала ему на ухо:

— Если ты не прекратишь, я все расскажу маме.

Мануэль тотчас же притих.

Мария остановила машину у входа в здание начальной школы. Мальчик вылез, накинув на голову капюшон от дождя, и бегом скрылся в подъезде, даже не попрощавшись с матерью.

— Может быть, ты мне расскажешь, какая муха его укусила? — обратилась Мария к дочери, когда «Типо» вновь влился в поток транспорта, направляясь к частному женскому институту, где Фьямма училась в шестом классе.

Девочка беспокойно заерзала на сиденье, закашлялась и принялась теребить «молнию» на своем плаще, но не ответила.

— Я задала тебе вопрос. Знаешь ли ты, что происходит с твоим братом? — повторила Мария.

Чувствуя себя припертой к стенке, Фьямма ответила шепотом:

— Он ревнует.

— Ревнует? Но кого? К кому?

— Тебя к ребеночку, который должен родиться.

Несколько дней назад Мария вернулась в Модену вместе с детьми и Мистралем, который теперь, со свойственным ему стоическим упорством, проходил долгий, изматывающий курс реабилитации. Она была на четвертом месяце беременности и, разумеется, поговорила об этом с детьми. Фьямма тогда обняла ее и спросила: «А можно мне тоже стать его мамой?» Мануэль никак не откликнулся на новость.

— Так вот что его беспокоит, — проворчала Мария. — Но почему он все тебе рассказывает, а мне ни слова?

— Честное слово, мамочка, он мне ничего не говорил. Это я сама сказала Мануэлю, а он только подтвердил. Я догадалась.

— Каким образом? — с любопытством спросила мать.

— Он говорит, что ему не нравится, когда в доме посторонние.

— Ты просто чудо, девочка моя, настоящее чудо! — с восторженной улыбкой воскликнула Мария. — Я постараюсь больше времени проводить с Мануэлем. Слишком долго я оставляла его одного. Но что же я могла поделать, когда ваш отец был так болен!

— Со мной ты тоже мало говорила в последнее время. Но я не ревную, мама. Я знаю, что ты меня любишь.

Они подъехали к школе, где училась Фьямма. Мария заглушила мотор, а ее дочь приготовилась выйти из машины.

— Погоди, — окликнула ее Мария. — Ты права, в последнее время я тебя совсем забросила. Это будет ужасно, если мы сегодня прогуляем школу и устроим себе выходной?

— Может, это и не ужасно, — задумчиво ответила Фьямма, — но ты же знаешь, я туго соображаю, мне труднее дается учеба, чем моим одноклассницам.

Однако Мария уже завела машину.

— Я хочу немного побыть с тобой, и чтоб не звонил поминутно телефон, чтоб не работал факс, чтобы друзья не вваливались в дом незваными, ну, словом, чтобы нас никто не беспокоил, — пояснила она.

— А куда мы едем? — захотела узнать Фьямма, уже почуяв сладкий вкус запретного плода.

— В кондитерскую, конечно! — решила Мария.

Они вошли в кафе-кондитерскую «Молинари», где Марию сразу же узнали.

— Две чашки шоколаду и пирожные с кремом, — заказала она, направляясь к угловому столику, самому укромному во всем зале.

Мария и Фьямма сняли плащи. Девочка лучилась радостью.

— А ты знаешь, мама, ты заказала как раз то, что мне больше всего нравится. Но я не должна этого есть. Мне нельзя.

— Мне тоже нельзя, — заговорщическим шепотом сообщила Мария. — Беременным женщинам категорически запрещено переедать, они должны соблюдать диету. Но я думаю, разок нарушить правила все-таки можно. Это пойдет нам на пользу.

— Мы — две великие грешницы, — торжественно провозгласила Фьямма.

Мария кивнула:

— Так приятно иногда согрешить!

Шоколад был горячим, сытным и вкусным.

— Мама, а ты правда хочешь этого нового ребеночка? — спросила Фьямма, жадно поднося ко рту трубочку с кремом.

— Что за вопрос? Конечно, хочу. Все мои дети были для меня желанными.

— И я тоже? — не отставала девочка.

— Особенно ты. Я ждала тебя всем сердцем. Ты была частью меня и человека, которого я очень любила, — ответила Мария с нежностью.

— А потом, когда я родилась и ты узнала, что я — даун, ты все равно меня любила?

Мария вспомнила свое отчаяние и то инстинктивное неприятие, которое она испытала к этому ребенку, когда через неделю после родов ей сообщили правду о патологии.

— Мне было страшно, Фьямма, — сказала она вслух. — Ты была такая слабенькая. И такая лентяйка! Ты даже не умела сосать молоко из моей груди. И ты была совсем не похожа на Петера и даже на меня. Только на лбу у тебя был чубчик рыжих волос, как у меня. Вот за этот чубчик я и назвала тебя Фьяммой[48]. В первые дни никто мне не объяснил, что ты не такая, как другие. Я смотрела в эти твои раскосые глазки, видела, как медленно ты двигаешься, и ничего не понимала. К тому же меня пугало, что ты никогда не плачешь. Казалось, ты хочешь умереть. Тогда я подумала: раз ты такая грустная, значит, я сама в этом виновата. Я очень много плакала и горевала, когда Петер умер. И мало мне было горя, так меня еще унизили, выгнали из дома твоего отца на озере Комо. Мне сказали, что дом закроют, и предложили денег. Я отказалась от денег, отказалась от всякой помощи и уехала, вернулась домой в Каннучето, туда, где я родилась.

— И тогда ты восстановила дом бабушки и дедушки? — спросила Фьямма, заставляя мать в сто первый раз пересказывать историю семьи Гвиди.

— У меня была в банке довольно солидная сумма, полученная от страховой компании после взрыва, — объяснила Мария. — Я эти деньги никогда не трогала, но в тот момент решила их использовать, чтобы заново отстроить дом и открыть ресторан.

— И ты так и сделала, да?

— Ресторан я открыла года через два после твоего рождения, когда мы с тобой уже были большими друзьями. Сначала, когда доктор мне объяснил, что ты не такая, как все, я все никак не могла понять. Я была одна, мне не на кого было опереться, я без конца плакала и чувствовала себя ужасно. Поэтому я оставила тебя в больнице, ведь тебе нужен был особый уход, а я в то время не могла тебе его дать.

Как только у меня немного прибавилось сил, я отправилась искать тебе няню. Рашель была вдовой, я попросила ее переехать ко мне, чтобы помочь растить тебя. Она согласилась, и тогда я поехала за тобой в больницу. Рашель стала тебе отличной няней. Она тебя баюкала, мыла, кормила. Я не знала, как взять тебя на руки, все боялась сделать что-то не так. Мне даже прикоснуться к тебе было страшно. Мне становилось все хуже и хуже, все тяжелее на душе, я пришла в отчаяние. Наконец однажды вечером Рашель сказала: «Я ухожу. Девочка в кроватке». И ушла, оставив нас с тобой одних.

Я вошла в твою спальню и склонилась над кроваткой. Ты смотрела на меня неподвижно, без улыбки и без слез. Не знаю, сколько времени мы оставались вот так, молча глядя друг на друга. Я надеялась, что в какой-то момент ты проголодаешься и, может быть, тогда заплачешь. Но ничего подобного не случилось. Наконец я не выдержала и, сделав над собой усилие, взяла тебя на руки. Ты была такая крохотная. Даже дышала с трудом. Тебе действительно нужна была помощь.

— Мы с тобой были одиноки. Две несчастные одинокие женщины, да, мама? — заметила Фьямма, с аппетитом опустошая тем временем чашку шоколада.

— Мы должны были помогать друг другу. Думаю, ты больше помогла мне, чем я тебе. Потому что, ухаживая за тобой, я сама начала жить и улыбаться. Я носила тебя в сумке на груди, как кенгуру, потому что ты должна была постоянно чувствовать мое тепло, а я твое. Рашель вернулась и стала жить с нами. Я прочла все, что только можно было найти о синдроме Дауна. Все, что там говорилось, я уже знала по наитию. Чтобы вырасти здоровой, тебе нужно было много любви. И вот ты выросла и стала умницей, моей чудной девочкой, — с гордостью заключила Мария.

— Да, но это было так трудно! — тяжело вздохнула Фьямма. — Как ты думаешь, я могу попросить еще чашку шоколада? — спросила она лукаво.

— Мы же сегодня решили грешить, так стоит ли останавливаться на полдороге? — Мария позвала официанта и заказала еще две чашки шоколада. — Лучше уж изредка совершить большой грех, чем грешить по мелочи каждый день.

— А мой отец тоже был сладкоежкой? — вдруг ошеломила ее Фьямма.

— Он был великаном. Огромным, как гора. И ему тоже нравились пирожные с кремом, как тебе.

— А я бы ему понравилась? — робко спросила девочка.

— Конечно. Ты, моя маленькая, всем нравишься. И Мистраль тебя обожает.

— Я знаю. Он мне всегда говорит, что я девушка его мечты, — похвасталась Фьямма. Она с жадностью выпила вторую чашку шоколада, а потом добавила: — Вчера, когда вас с папой не было, мне звонил мой брат. Синьор в золотых очках.

— И ты говоришь мне об этом только теперь? Что ему было нужно? — всполошилась Мария.

— Он приедет в Модену на будущей неделе. Он хочет повидаться со мной. Ты не возражаешь?

* * *

Мария долго недоумевала, не понимая, чем вызвано это внезапное внимание со стороны Джанни Штрауса к девочке, существования которой он раньше не замечал. Но в одном у нее не было сомнений: Фьямма проявила к нему живейший интерес, и Мария восприняла это как положительный знак, свидетельствующий об умственном созревании дочери.

Джанни появился ровно в назначенный час и объявил, что хочет видеть Мистраля, все еще являвшегося де-юре первым пилотом «Блю скай».