Не сочтите за хвастовство, но я самого с детства выделялся среди ровесников силой, гибкостью и выносливостью. Бег, гимнастика, плаванье — во всем был первым. Кроме того, живой ум и общительность помогли мне свести знакомство с неким Альбано Торелли, пожилым ветераном, поселившимся неподалеку от нас. Он, скуки ради, взялся учить меня фехтования на мечах и тоже отметил мою способность ко всяким мужественным упражнениям. Это качество, впоследствии, сослужило мне как хорошую, так и дурную службу…

Как? Очень просто. Хорошее здесь в том, что я жив, здоров и сижу перед вами, рассказываю старые байки, оставив за плечами многие трудности и испытания. А плохое… Рассудить — именно уверенность в собственных силах и любовь к приключениям толкнули меня на путь скитальца и воина. Который, как вы можете догадаться, приносит больше грехов на душу, чем золотых флоринов в кошель.

Кроме того, сыграла роль и моя чрезмерная пылкость. К высокому росту и крепости членов природа наделила меня еще немалой степенью миловидности. Что зря хвастаться, вы видите все собственными глазами, хотя годы и забрали с меня свою дань. А тогда, в молодости, я вообще вспыхивал во всех случаях, где сейчас лишь тлею. Поэтому очень скоро мои плотские утехи перестали ограничиваться простоватыми крестьянскими девушками, и перешли на продукт более пикантный — дочерей и жен окрестных землевладельцев.

О, достигнув неполных шестнадцати лет, я уже стал изрядным повесой! С удовольствием размахивал как мечом, так и тем клинком, что обнажают только перед прекрасным полом.

А какой я был при этом хитрец и проказник! До сих пор вспоминаю не без приятности… Как сейчас помню, однажды, словно в сочинениях улыбчивого Бокаччо, я овладел некоей особой прямо в исповедальне во время исповеди, пробравшись туда заранее. Да простит мне Господь тот грех легкомыслия, но я до сих пор улыбаюсь, когда вижу перед собой выпученные глаза старого падре Чезаре. Только представьте — церковь, исповедь, добрый падре, и вдруг сеньора начинает с безумной страстью выкрикивать ему через исповедальную решетку: «Грешна! Грешна! Падре, грешна-а! О Господи Боже, Отец мой Небесный, как же я грешна-а-а..! О падрэ-э-э..!»

А в чем грешна — так и не смогла выговорить. Лишь вскрикивала и стонала, вгоняя падре Чезаре в краску. Святой отец никогда еще не встречал подобный религиозный экстаз и, по-моему, слегка растерялся.

К слову сказать, за душу этой сеньоры я не слишком-то беспокоюсь. Добрый падре, не зная того, отпустил ей тот грех прямо на месте его совершения. Сам же я поскромничал обратиться к священнику с этим вопросом, а, наверное, стоило бы…

Молодость, молодость…

Конечно, церковь проповедует укрощение плоти и воздержание. Но как, к примеру, воздерживаться весной, когда все оживает после зимней спячки, когда всякая травка источает аромат и дурман, а любой букан-таракан совокупляется с подругой у тебя на глазах?

Я понимаю, что рискую впасть в ересь недоверия, но все-таки поделюсь с вами одной мыслью. Внимательно (пусть не без принуждения!) прочитав в свое время все канонические тексты Евангелий, я не нашел ни одного указания на то, что Господь наш Иисус Христос был противником плотской любви. Насколько я разобрался, укрощение плоти возникло в нашей Истинной Вере куда позднее Распятия, когда возобладала точка зрения Апостола Павла. Вот он действительно высказывался о любви мужчины и женщины столь же категорично, как старый сержант характеризует неровный строй рекрутов. Я, безусловно, ничуть не ставлю под сомнение святость Апостола, как солдат не вправе усомнится в приказах генерала во время боя! Хочу только заметить, что, согласно многим древним источникам, Святой Павел выполнял свой подвижнический долг на божьем свете, спустя две сотни лет после Вознесения Христа. Вполне мог что-то напутать, не совсем верно истолковав заветы Спасителя. Не могу сравнивать, не рискуя кощунством, но рассудить прямо, по-солдатски — это примерно так же, как если бы вы предпочли моему правдивому изложению пересказ моих слов, состряпанный глуповатым Альфонсо…

Впрочем, хватит, молчу, молчу… Если продолжать в том же духе, недалеко и до расшатывания основ. А, расшатав основы, сеньоры и прекрасные сеньориты, не стоит удивляться, если тебе на голову валится крыша!..

Теперь, годы спустя, я не могу не удивиться мудрой дальновидности моей матушки. Она, скрепя сердце, быстро поняла, что жаркий климат Сицилийского королевства Роджера II становится слишком вреден для ее отпрыска. У окрестных баронов и рыцарей уже накопилось против меня достаточно злобы, чтобы они в ближайшем будущем объединились и, изловив хитроумного Умберто, пустили в ход ножи и мечи. При тех простых нравах нашей провинции, матушка, упокой Господь ее душу, не без основания опасалась, что месть разъяренных землевладельцев падет не только на мою грешную голову, но коснется и ее саму, и моего младшего брата Урбино, юношу скромного и послушного не в пример мне.

Поэтому матушка, охая и вздыхая, сама предложила, чтобы я покинул дом и продолжил жизненный путь, обучаясь в знаменитом Флорентийском университете. Даже собрала в этих целях кое-какие средства. Мол, север Италии с его вольницей независимых городов и общей легкостью нравов куда больше подходит моему характеру, чем строгая патриархальность юга. Мол, здесь, на Сицилии, я выделяюсь как волосы на ладони, а там, среди распутников и негодяев севера, все-таки имею шанс сойти за своего.

— Спаси тебя Бог, сынок! — просто сказала она на прощанье. — Не о такой судьбе для тебя я мечтала, не на эту дорогу старалась направить. Но, видимо, не зря люди говорят — от гнилого семени не бывает доброго колоса! (Здесь мне послышался намек на отца) Ты уж береги себя впредь, и постарайся, все-таки, не сдохнуть в канаве!

Да, много воды утекло, много дорог осталось за моими плечами с той благословенной поры… Но я до сих пор вспоминаю ее скуластое, угловатое, загорелое до черноты лицо, словно вырубленное из камня. Слышу пусть не мелодичный, зато родной голос…

Не буду спорить, моя почтенная матушка, высокая, плечистая, жилистая как ветеран из полка германских рейтеров, часто бывала сурова и непоколебима, оставаясь нежной и любящей лишь глубоко в душе. Честно сказать, для меня до сих пор остается загадкой, как мой отец, хоть и разоренный, но все же аристократ, патриций и землевладелец, женился на моей матушке, девушке простой, без приданного и, увы, не отличающейся красотой и кротостью. Но оставим нашим родителям их былые тайны…

Вот вы улыбаетесь, думаете наверно — вот так любящая мать, выставила сына из дома! А я до сих пор уверен, что матушка своей волей спасла мне жизнь. Сицилийские нравы, знаете ли, не та штука, с которой можно долго играть…

Так что отца я, к глубокому сожалению не могу вспомнить, а о матушке теперь часто думаю о с умилением, оставив позади все плохое, а все хорошее выдвинув в авангард.

Что делать, под старость мы все ставимся терпимее и сентиментальнее к собственному прошлому…

* * *

Напомню, в те добрые старые времена каждый из городов-сеньоров имел собственное прозвище. Рим, к примеру, называли «Вечным», Венецию — «Богатой», Болонью — «Ученой». А вот Флоренцию по праву звали «Красивейшей».

После строго юга жизнь в этом кипучем городе, где и здания, и люди одинаково причудливы и прихотливы, показалась мне бесконечным мельканием карнавальных масок. Именно в тот период своей жизни мне удалось свести знакомство с такими выдающимися людьми, как Данте Алигьери, Джованни Боккаччо и многие другие. Впрочем, я уже поминал об этом…



Напомню, Флорентийский университет, куда я отправился постигать жизнь, и в те времена уступал Болонскому, этой истинной цитадели учености, прославленной во всем мире. Зато наш академиум отличался особым, неудержимым буйством студентов. И даже в такой компании, где выделиться было не так-то просто, я очень скоро заслужил у почтенных профессоров множественные знаки отличия. Как они только не называли меня — «болячкой», «чумой», «наказанием Господним», «прыщом сатаны», «незаживающей язвой»… С юности обладая замашками командира и вожака, я очень скоро сколотил вокруг себя теплую компанию шалопаем, с которым и погряз во всех тяжких.