На пятый день караван султанши приблизился к гранитным утесам, за которыми лежала самая обширная долина полуострова. С каждой милей пути скалы расступались, долина становилась все просторнее, а близ тропы стала появляться сочная растительность.

Спустя пять часов караван достиг жемчужины Синая – оазиса Вади-Феррану, где в предвечные времена произошла битва евреев с амалекитянами.

Чистые ручьи и потоки журчали в рощах Вади-Феррану, который поэты прозвали Отблеском Рая. Над прозрачной родниковой водой ручьев в ветвях деревьев распевали птицы, в тростниках шуршали дикие утки. Среди кустов гранатов виднелись миндальные деревца, тамариски, финиковые пальмы и полосы полей, засеянных пшеницей и ячменем.

В прохладной тени жемчужины Синая обрела покой и отдых жемчужина Стамбула – султанша Роксолана. А на следующий день она удивила проводников и стражу, объявив, что намерена подняться на вершину священной горы Моисея.

– Но туда не ведет ни одна тропа, о великая хатун! – воскликнули бедуины. – Только скалы и камни, пропасти и трещины, сплошное бездорожье…

– Как порой и сама человеческая жизнь, – ответила султанша. И приказала проводникам и небольшому отряду янычар и сипахи приготовить все необходимое для путешествия в горы.

По диким скалам и россыпям, по небольшим долинкам, где били из-под земли родники и зеленела скудная растительность, через каменные западни и кустарниковые дебри направилась эта удивительная женщина к нехоженым высотам Джебель-Сербаля. За нею молча следовал отряд стражи, а впереди – так и не пришедшие в себя от удивления проводники.

И уже на середине подъема перед ее глазами, словно ярко раскрашенная рельефная карта, открылась черная полоса гранитных останцев, за нею – желтизна песчаников и песков и зеленое возделанное пространство Вади-Феррану. А дальше виднелись извилистые долины и ущелья между неисчислимыми горами, бескрайняя Пустыня Исхода, тянущаяся далеко-далеко, к высотам Петраса, к горам между Нилом и Красным морем, – и все это в неповторимой красоте и величии отчетливо проступало и виделось в прозрачном и чистом воздухе.

Никто не услышал от жены падишаха ни единой жалобы, хоть ее одежда вскоре изорвалась и висела лохмотьями, а руки были изодраны в кровь колючками в кустарниковых чащах Джебель-Сербаля.

Проводники то и дело оглядывались на госпожу – не прикажет ли поворачивать, но та шла и шла, держась поодаль от мужчин и упорно стремясь к самой высокой вершине, отделенной от остальных глубокими пропастями.

У подножия последнего пика Роксолана велела своим спутникам оставаться на месте и в одиночестве поднялась на него…

Поздней ночью она вернулась в оазис и, до предела утомленная, улеглась под тамарисками – удивительными деревьями, дающими манну, которой Бог питал свой народ в пустыне. Кора их очень тонка, и когда некоторые насекомые повреждают ее, на этих местах выступают капли сока, сладкого, как мед, и прозрачного, как хрусталь. Высыхая, они осыпаются, твердеют, и становятся пригодными в пищу.

Несколько следующих дней султанша Роксолана отдыхала и залечивала раны на руках и ногах. А затем объявила, что намерена посетить христианский Синайский монастырь, расположенный в неприступном месте между горой Моисея и черной горой Джебель-Арриб.

Теперь уже ничто не могло удивить ни бедуинов-проводников, ни воинов султана.

С рассветом они выступили из лагеря по крутой тропе, ведущей к монастырю. Когда тропа становилась слишком крутой, султанша спешивалась и шла пешком впереди коня, ведя его на поводу и ободряя животное. С молитвой Аллаху на устах следовали за ней благочестивые мусульмане.

Справа и слева от тропы возносились к небу отвесные гранитные стены, кое-где принимавшие фантастические формы, ибо время разрушает даже гранит и нет ничего вечного на земле, кроме духа Божьего и той его частицы, которую Бог вдохнул в человека – образ и подобие свое.

Продолжая подъем, спустя некоторое время султанша увидела окруженную горами равнину Эр-Рага со скалистой высотой Эс-Сафсар вдали. А вскоре ее очам предстала грозная и величественная картина – гранитные массивы уходящих к облакам красно-коричневых утесов.

А когда отряд миновал эту скальную западню, открылась перед ними пологая долина Этро, по-арабски – Вади-ад-Дер, с горой Аарона, которую арабы величают Джебель-Харун. И дальше путь вел прямо к Синайскому монастырю, который одиноко стоит на склоне широкой долины у подножия горы Моисея и выглядит как крепость. В скалах за тысячу лет его существования вырублены три тысячи ступеней, ведущих к монастырским вратам.

Здесь, в монастыре, султанша снова несколько дней предавалась отдыху, молясь, как и положено правоверным, пять раз в день и обращаясь лицом к Мекке…

А затем ее караван двинулся на юго-запад, к чистому, как кристалл, источнику, вокруг которого росла густая роща тамарисков и диких пальм. Вокруг все еще были сиенит и базальт, но скалы становились все ниже, иногда попадались округлые валуны и песок, который чем дальше, тем становился мельче и светлее.

Одним броском караван султанши преодолел пустыню Эль-Каа и достиг горы, именуемой Колокол – по-арабски Джебель-Накус. Эта гора прославилась тем, что время от времени с нее начинает слышаться как бы отдаленный колокольный звон, который постепенно усиливается и превращается в оглушительный шум. Наметенный ветрами в расщелины и пропасти горы песок, приходя в движение, издает эти звуки, и они тем громче, чем больше скорость падения песчаных масс.

Так гудит гора Колокол, донося через века весть об удивительной судьбе царицы и супруги халифа, которая, будучи простой служанкой в серале, носила воду и усердно мыла каменные ступени лестниц и переходов…

2

Когда же отважная султанша Мисафир насытила свою душу пустыней и постигла ее, она внезапно утратила мужество, необходимое для продолжения пути к святыням ислама. И неожиданно приказала возвращаться в Каир, чтобы все-таки дождаться там своего мужа Сулеймана. Ибо образ пустыни, так же как образ моря, степи или иных необъятных просторов, обращает душу к Богу.

Молча развернула коней стража султанши, а паломники, которые шли с караваном, отправились дальше – к гробу Пророка.

Когда же в Каире разнеслась весть об отчаянной отваге султанши, собрался совет местных имамов и хатибов и заставил воинов отряда, сопровождавшего ее, присягнуть в мечети в том, что ни один из них не вернется живым без жены падишаха, если она, паче чаяния, изменит решение и вновь отправится в Мекку. Но уже через несколько дней из Цареграда примчался посланец султана со скорбным известием – умерла мать Сулеймана. Кроме того, посланец передал просьбу падишаха к жене – помолиться об этой утрате у гроба Пророка. Тогда был снова составлен большой караван, и султанша опять направилась на Восток.

На сей раз первая большая остановка в пути была сделана в местности Мигтат-Бир-Эль-Абд[145]. Там были раскинуты шатры, и женщины разместились в середине лагеря. Развели костры и напекли лепешек. А ночью вокруг лагеря до самого рассвета сменялись караулы: разбойничьи племена арабов обычно подстерегают такие караваны на стоянках, подкрадываются в темноте, режут и душат паломников и грабят их добро.

С восходом солнца погонщики и проводники навьючили верблюдов, и караван султанши двинулся через Эль-Хамри, пустынную долину, расположенную между высокими горами, где раскаленный воздух жег, как огонь, и не было ни единого дуновения ветерка. Скалы на склонах окрестных гор выглядели как замки из разноцветного камня, у их подножий тянулись красные, как кармин, песчаные гряды. Здесь караван остановился, были изжарены и съедены несколько баранов, а затем паломники вновь двинулись в путь, лежавший между двумя хребтами совершенно голых гор.

Когда солнце зашло, караван достиг Эль-Сафры. Здесь имелись источники, но вода в них была горячей как кипяток. Правоверные омылись ею и вознесли у источников общую молитву. Неподалеку обитало какое-то бедуинское племя, женщины которого носили кожаные одеяния, украшенные раковинами, а их дети бегали нагими. Жили эти люди в палатках и пещерах, вырытых в склонах гор. У них путникам удалось купить яиц и сушеных фиников. Выглядели они довольно мирно, но проводники сказали, что именно эти люди чаще всего нападают по ночам на караваны, следующие в Мекку, и если бы не султанская стража, многие из паломников полегли бы уже здесь.

На следующей стоянке в местности Бир-эль-Маши ночь оказалась настолько темной, что не было видно собственной руки, даже если поднести ее к самым глазам. В этой тьме арабы-разбойники, следившие за караваном, убили троих паломников, неосторожно отдалившихся от лагеря. Утром их похоронили на склоне горы, завалив тела глыбами камня, потому что выкопать могилы в твердой, как скала, почве было невозможно.

К вечеру следующего дня караван достиг стоянки Бир-эль-Нахль, расположенной между безлесными горами. Почва здесь была скудной, травянистая растительность – сухой и чахлой. К тому же, и воды в здешнем источнике оказалось совсем мало, она была мутно-желтой и пахла серой. Чтобы пить эту воду, приходилось добавлять к ней сок персиков и тамариндов. Воздух здесь даже ночью оставался сухим и горячим, и уснуть не было никакой возможности. И хасеки Хуррем с дочерью Мирмаг вышли из своего шатра и остановились под безбрежным сводом шатра Аллаха, нависавшим над пустыней, как черный бархат. Султанша смотрела в пустыню, где во мраке мерцали только глаза шакалов да слышались их унылое тявканье и скулеж, а юная Мирмаг испуганно жалась к матери, а та успокаивала ее, говоря, что вокруг лагеря стоит надежная стража, а паломников хранит сам Аллах.

Внезапно визг и лай шакалов смолк и воцарилась гнетущая тишина. И в этой тишине в горах прогремел львиный рык. Ужас охватил пустыню и всех ее обитателей. Даже часовые прекратили перекликаться. Хасеки Хуррем вернулась в шатер – даже ее сердце дрогнуло в присутствии царя пустыни. Затем прозвучала команда, и ночную тишину разорвали вспышки и грохот двух залпов подряд – это янычары и сипахи открыли огонь наугад. Ответом им был потрясающий рев, и стражники продолжали снова и снова палить в темноту. В эту ночь в лагере никто не спал до рассвета, а невольницы в шатре рассказывали одна другой, как раскаленный вихрь самум засыпает песком караваны паломников, у которых есть на совести тяжкие грехи…