Хлопнула последняя дверь, и они вышли в тюремный двор. Стены, окружавшие его, были так высоки, что в этот мрачный каменный колодец не проникал ни единый лучик солнечного света. Вдоль стен были расставлены каменные скамьи, и начальник тюрьмы подвел гостей к одной из них.

— Разве мы не навестим полковника Мэйтленда в его камере? — спросила Розамунда.

— Нет-нет, леди Розамунда, что вы! — отозвался мистер Прауди. — Для леди это место совсем неподходящее. Очень уж там неприятно. — Он хохотнул, словно и впрямь сказал что-то смешное. — Бывало, что и зрелые мужчины рыдали, когда им случалось войти в камеру для смертников. К тому же здесь безопасней, — прибавил он, кивком указав на надзирателей, которые стояли через каждые несколько шагов вдоль стен тюремного двора. — Мои люди по большей части бывшие солдаты. Они привычны вначале стрелять, а потом уж спрашивать. Впрочем, вам опасаться нечего — здесь нет опасных преступников. Мелкая сошка: мошенники, шулера, фальшивомонетчики.

— А должники? — спросила Кэлли.

— Они размещены в другой части здания.

С этими словами начальник тюрьмы знаком подозвал к себе стоявшего ближе всех надзирателя и велел сопровождать его в камеру заключенного Мэйтленда.

Они направились к одной из лестниц, а Кэлли между тем уселась на каменную скамью; Чарльз, проворчав что-то себе под нос, поставил туда же корзину с угощением для Мэйтленда, а Розамунда окинула взглядом людей, которые находились в тюремном дворе.

Там были три женщины — скорее всего, жены либо дочери заключенных, потому что у узниц Ньюгейта был отдельный двор для прогулок. Одна из женщин сердито выговаривала своему супругу; две другие плакали. Вид у них был безобидный и на редкость жалкий. Смех и радость были неуместны среди этих угрюмых стен. Трудно даже вообразить, каково приходилось здесь мужчинам и женщинам, приговоренным к смерти. Будь на то воля Розамунды, тюрьмы, подобные Ньюгейту, были бы стерты с лица земли.

Она перевела взгляд на надзирателей — и сразу усомнилась в том, что это бывшие солдаты. Скорее уж они смахивали на бандитскую шайку. Изношенные мундиры висели на них мешком, треуголки лихо сидели набекрень, да к тому же эти люди, стоя на посту, как ни в чем не бывало болтали друг с другом. Розамунде доводилось видеть настоящих солдат, а этот сброд явно не знал, что такое дисциплина.

Внимание девушки особенно привлекли двое надзирателей. Внешность того, что постарше, живо напомнила ей жуткие морды горгулий, восседавших на фасаде Твикенхэм-хаус, а вот его более молодой сотоварищ явно обладал тем, что отец Розамунды называл «незаурядностью». Он не был особенно красив, однако в нем ощущалась мужественная, почти пугающая сила. Он не болтал, не вертелся по сторонам, и его небрежное спокойствие напомнило Розамунде хищного зверя, который затаился у водопоя, поджидая добычу.

В этот миг он едва заметно повернул голову — и глаза их встретились. Жесткий, властный взгляд незнакомца словно обдал Розамунду леденящим холодом. Да, этому человеку она не нравилась. То есть это еще мягко сказано. На самом деле он ее презирал.

Розамунда с трудом отвела взгляд и что-то сказала Чарльзу, что — она и сама не знала, потому что мысли ее целиком занимал незнакомец с холодным жестким взглядом, который даже и не пытался скрыть своего презрения. Что ж, и поделом им! И Розамунда, и Кэлли разряжены в пух и прах — неважно, что воротник и муфта Розамунды из кроличьего меха, а туфли на высоких каблуках усажены стеклянными бусинами. Этот человек, вероятно, принял кролика за горностая, а стекло — за драгоценные камни. Если б Розамунда знала, что поедет в Ньюгейт, она оделась бы намного скромнее.

Незнакомец, должно быть, счел их пресыщенными аристократами, которые явились в Ньюгейт, дабы пощекотать закаленные светской скукой нервы. Он бы ни за что не поверил, что в тюрьму их привело милосердие, — да и сама Розамунда этому не верила.

Что она, боже праведный, здесь делает?

Та же мысль вертелась в голове человека с холодным взглядом. Что, черт побери, делает здесь эта женщина? Надменная аристократка, разряженная кукла, которой вдруг взбрело в голову посетить приговоренного к смерти узника, ухитрилась, сама того не желая, поставить под угрозу весь его план. Если б не она, начальник тюрьмы пребывал бы сейчас спокойнехонько в своих апартаментах — а так Прауди вот-вот обнаружит, что Ричард Мэйтленд сбежал. С минуты на минуту этот надутый индюк кинется вниз по лестнице и подымет тревогу. И значит, надо быть готовым к тому, что все пойдет наперекосяк. Прауди не удастся захватить врасплох, и уж тем более — взять в заложники. Все входы и выходы в тюрьме перекроют наглухо, смены караула не будет, и Ричарда неизбежно поймают. И все это — из-за леди Розамунды Девэр!

Он, конечно, сразу узнал эту «жестокосердую прекрасную даму» — именно так, на манер рыцарских романов, называли ее в Лиссабоне. Не то чтобы леди Розамунда и вправду была жестока, всего лишь холодной и равнодушной. Боже упаси, чтобы она заговорила с кем-то в чине ниже полковника либо присоединилась к кружку офицерских жен. Ричард безмолвно восхищался ее красотой, но лишь до того, как понял: это прекрасное лицо, эти холодные серые глаза всего лишь маска, за которой скрывается ледяное равнодушие и высокомерное презрение ко всему свету.

Судя по тому, что сумел подслушать Ричард, леди Розамунда явилась в Ньюгейт ради свидания с ним. Но ведь это же совершенная нелепица! Они даже не знакомы. Тогда, в Лиссабоне, обыкновенные солдаты наподобие Ричарда — он был тогда всего лишь лейтенантом — недостойны были даже целовать подол платья дочери герцога Ромси. А если б Ричард и попытался совершить сей подвиг, прекрасная дама наверняка своей элегантной туфелькой заехала бы ему в зубы.

Нет, появление в Ньюгейте леди Розамунды наводило Ричарда на очень, очень нехорошие мысли.

Харпер уже занервничал. Не глядя на Ричарда, он краешком рта беззвучно прошептал:

— Ты — командир. Что будем делать?

— Ждать, — ответил Ричард.

— Чего ждать?

— Когда поднимут тревогу.

— И что тогда?

— Тогда, Харпер, среди всеобщего замешательства мы возьмем заложницу и, угрожая ей смертью, выберемся отсюда.

Харпер, не выдержав, повернул к нему голову:

— Заложницу? Дочь герцога? Леди Розамунду Девэр?!

— А ты кого предлагаешь?

— Да ведь она почти с тебя ростом! Давай-ка лучше выберем вторую даму. Ее-то куда легче будет укротить. Хрупкая, точно куколка.

— Да, но ведь она — не дочь герцога, верно? Ее жизнь ценится не так высоко. И кроме того… — жесткие губы Ричарда тронула слабая усмешка.

— Что?

— Я всю жизнь мечтал заключить в объятия леди Розамунду Девэр. Другого такого случая, пожалуй, не представится. Тс-с, вот оно! Представление начинается. Спокойно, Харпер, спокойно. Ничего не делай, пока я не подам знак.

Надзиратель, который сломя голову сбежал по лестнице, никак не мог отдышаться от спешки.

— Запереть все двери! — хрипло прокаркал он и, закашлявшись, крикнул громче: — Запереть все двери! Заключенные — по камерам! Посетители — оставайтесь во дворе! Побег! Ищите Ричарда Мэйтленда!

Надзиратели, охранявшие двор, тотчас выхватили пистолеты и угрожающе прицелились в заключенных и их гостей. Поднялись шум и крики: женщины отчаянно цеплялись за своих мужей, а стражники безжалостно оттаскивали их прочь от узников. Розамунда оцепенела, потрясенная до глубины души. Ричард Мэйтленд бежал!

И тут она поняла, почему надзиратель с холодным жестким взглядом показался ей таким странным.

Кэлли вскочила со скамьи.

— Побег?! — пронзительно вскрикнула она. — Этого просто не может быть! Из Ньюгейта не бегут! Розамунда, в чем дело? Куда это ты уставилась?

Не ответив, Розамунда попятилась. Ричард Мэйтленд — а теперь она была твердо уверена, что это именно он, — неумолимо шел прямо на нее, и в руке у него был пистолет. Девушка хотела закричать, но с губ ее сорвался только невнятный всхлип. Хищник, затаившийся у водопоя, наконец увидел добычу и вот-вот набросится на нее.

В этот миг произошло сразу несколько событий. Розамунда отступила еще на шаг, споткнулась о поставленную Чарльзом корзину, упала навзничь и ударилась головой о каменную плиту двора. Оглушительно прогремел выстрел. Раздались крики, затем душераздирающие вопли. Ричард Мэйтленд навалился на нее, придавив к каменным плитам, и она снова ударилась головой.

Голос его, с легким шотландским акцентом, оказался таким же холодным и жестким, как взгляд.

— Только дернись, и я тебя прикончу, поняла?

Розамунда не сумела бы «дернуться», даже если бы захотела. Мэйтленд оказался таким тяжелым, что у нее перехватило дыхание. От удара и боли ее мутило, на глаза навернулись жгучие слезы. Розамунда мельком глянула на свои белые перчатки и увидела, что они забрызганы кровью.

— Кажется, меня ранили, — пробормотала она.

— Сюда, сюда! — оглушительно кричал Харпер, тыкая пальцем на одну из лестниц. — Вон он, убегает! И с ним еще один!

После этих слов паника во дворе усилилась. Одни надзиратели бросились под прикрытие лестниц, другие принялись сгонять заключенных и посетителей в дальний угол двора, с линии огня.

Ричард поднялся на ноги.

— Дочь герцога ранена! — крикнул он громко, перекрывая всеобщий хаос.

Кэлли тоже что-то кричала, но голос ее терялся в сумятице воплей. Розамунда с трудом села и огляделась в поисках Чарльза. Каким-то образом он оказался отделен от своих спутниц и сейчас, подняв руки, стоял среди заключенных в дальнем углу двора. Потом Розамунда с ужасом увидела, что уродливый, как горгулья, спутник Мэйтленда ткнул пистолетом в грудь Кэлли. Что бы он ни сказал при этом, слова его произвели магическое воздействие. Кэлли тотчас умолкла, кивнула и тяжело опустилась на каменную скамью. И замерла, словно и сама окаменела.

Розамунда испуганно вскрикнула, когда Мэйтленд рывком поднял ее и легко, словно перышко, подхватил на руки. И прошептал едва слышно, так, что лишь Розамунда могла разобрать его слова: