Она проснулась среди ночи и почувствовала, что подушка мокра от непролитых за день слез. Утирая глаза тыльной стороной кисти, Кортни вглядывалась в темноту, словно надеялась кого-то увидеть в огромной пустой спальне. В голове крутилась одна мысль, ясная и четкая: если Эрик Коллинз для нее нехорош, значит, она уже никогда не найдет мужчину себе по вкусу.

Большинство мужчин — ровесников Кортни были давно и прочно женаты. Эрик же развелся Бог знает когда и с тех пор оставался одиноким. Это означает, что он либо боится близости, а значит, никакие прочные отношения с ним невозможны, либо предъявляет к избраннице слишком высокие требования, каким не соответствует ни одна женщина. Кортни подсознательно надеялась, что верен второй ответ и что для ее слабостей Эрик сделал исключение. В конце концов, в мире нет совершенства. Любовь, прежде чем победить, должна преодолеть многое…

Но есть пропасти, которых она преодолеть не может. Кортни верила во всемогущество любви — и в результате три года прожила как в аду.

Конечно, глупо с ее стороны было выставлять ему ультиматум. Может быть, надо было действовать лаской и уговорами. Но Эрик зрелый мужчина, а не ребенок и должен вести себя соответственно. Она по-матерински опекала Питера, и в результате отношения их стали невыносимыми. Она готова помочь, поддержать, но нянчиться со взрослым мужчиной — увольте! Кроме того, Кортни могла поклясться, что это не понравилось бы самому Эрику.

Неужели она ничего не может сделать? Прекрасный сон кончился, пусть даже сам Эрик этого не понимает. Кортни охватило страшное отчаяние; она лежала в темноте подавленная, опустошенная. Кортни с тоской подумала о том, что не сможет завтра встать и прийти на работу, продолжить обычную жизнь, как будто ничего не случилось. С облегчением она вспомнила, что завтра выходной. С тяжелым сердцем она наконец заснула снова и проспала до полудня.

Одеваться Кортни не стала — незачем. Всю субботу и все воскресенье просидела дома в уютном халате и разношенных плюшевых тапочках. Аппетит у нее пропал, но она заставила себя съесть остатки супа в кастрюльке и булочку. Потом заставила себя пойти в кабинет и поработать над текущим заказом… потом заставила себя снять телефонную трубку и немного поболтать с подругами. То и дело она замолкала на полуслове: в ее сознание властно врывались воспоминания о Черно-Белом бале, о дне, проведенном в горах, о шести месяцах беззаботной дружбы, но Кортни безжалостно отбрасывала воспоминания прочь.

Прервав работу над очередным логотипом, она вдруг вскочила, подбежала к стоящей на полке фотографии, где были изображены они с Эриком на балу, и схватила ее за уголки, словно хотела разорвать. Но вместо этого долго стояла, разглядывая ее, затем убрала в самое дальнее отделение самого нижнего ящика стола и тщетно попыталась о ней забыть.


В понедельник и вторник Кортни с трудом справлялась с повседневной работой. К счастью, никто ничего не замечал. Она, как обычно, встречалась с клиентами, выслушивала пожелания, готовила новые проекты, хотя мысль ее постоянно уходила в сторону, а глаза пощипывало от невыплаканных слез. «Что бы со мной ни произошло, — подумала Кортни, — это не должно отразиться на делах фирмы». Чего-чего, а чувства ответственности ей было не занимать.

Он появился в пятницу. Кортни работала за чертежной доской, создавая логотип для моторостроительной фирмы, — впервые за эти дни она хоть немного увлеклась работой. Время близилось к обеду, и Кортни почувствовала, что и аппетит к ней возвращается. Заканчивая набросок, она размышляла о том, где бы пообедать, и не сразу услышала сигнал интеркома.

— Мистер Коллинз здесь, — сообщила Нора.

Так просто было ответить, что она не сможет его принять! Но Кортни не привыкла прятаться.

— Я сейчас выйду.

Но он уже стоял на пороге ее кабинета, опираясь на трость.

— Заходи, Эрик. Как твоя спина? — спросила она, встречая его у входа и прикрывая за ним дверь.

— Гораздо лучше. Думаю, завтра смогу оставить трость в шкафу. — Он улыбнулся ей, но тут же сдвинул брови, заметив холод в ее глазах. — Извини, мне трудно стоять.

— Да, да, конечно. Присаживайся. Тебе будет удобнее в моем кресле, у него твердая спинка.

Одно мгновение он стоял неподвижно, пристально вглядываясь в ее лицо, словно хотел разгадать ее настроение. Затем опустился в ближайшее к нему кресло для посетителей со словами:

— Да мне не нужна твердая спинка — просто хочется откинуться назад.

Кортни села на свое место. Теперь их разделяли несколько футов кабинета и письменный стол.

— Ты ходил к врачу?

— Да, в понедельник. Она сказала, что ничего страшного не случилось, но, чтобы избежать приступов в будущем, мне придется делать специальную гимнастику. И избегать стрессов. Хотя в этот раз у меня, кажется, никаких неприятностей не было. — Он по-прежнему рассматривал ее в упор, пытаясь понять, что вызвало эту глухую, молчаливую враждебность. Голос его утратил обычную уверенность и силу. — Я думал… я надеялся, что мы с тобой сегодня пообедаем вместе.

— Боюсь, что нет. — Кортни отбросила прядь волос, упавшую на лоб. — Эрик, мне тридцать три года. Мне в жизни встречалось немало мужчин, и ты — один из лучших. У тебя есть все — сила, ум, доброта. Возможно, у меня слишком высокие требования, но я не собираюсь поддерживать отношения с человеком, который не признает меня равной себе.

— Не могу взять в толк, о чем ты, — хмурясь, ответил Эрик. — Я всегда отношусь к тебе как к равной. Наоборот, я рассердился, когда ты захотела стать при мне чем-то вроде служанки.

— Эрик, это объяснение ты придумал позже. Тебе было плохо, я могла тебе помочь, и ты отверг мою помощь. Вспомни, когда мне было плохо, ты вел себя совсем иначе. И я не возражала. Все эти полгода я была счастлива и благодарна тебе. Я не боюсь признать, что мне нужна помощь, и не боюсь ее принять. Но ты не даешь мне возможности даже отдать старые долги!

— Кортни, ты поднимаешь шум из-за мелочей. Мне было чертовски скверно. Если я нагрубил тебе, извини, но никакого мужского шовинизма в этом не вижу.

— Ты не грубил, Эрик. Просто очень холодно выставил меня за дверь. Черт побери, лучше бы ты меня ударил! Ты ясно дал понять, что я не имею права подходить к тебе слишком близко. А в таком случае я не вижу смысла продолжать наши отношения. Единственное, что придает смысл физической близости — близость духовная.

— Духовная близость возникает между людьми постепенно. Это физическое желание может вспыхнуть в первую же встречу.

Кортни слушала его внимательно.

— Это я уже заметила, — согласилась она после секундного молчания. — Мы общаемся полгода, и всего две недели назад ты начал что-то рассказывать о себе. Подождем, может быть, лет через пять я узнаю, какие передачи ты смотришь по телевизору и какую предпочитаешь зубную пасту.

Эрик поднялся, тяжело опершись на трость, и выпрямился, глядя ей в глаза.

— Все эти пять месяцев ты была как замороженная. Я терпеливо ждал, пока ты оттаешь, и ничего не просил взамен!

— Вот именно! Ты никогда ничего не просишь. И не берешь, если предлагают. А так нельзя жить!

— Ты сама не знаешь, чего хочешь, — ответил он с досадой. — Ты просто боишься своего счастья. Вспомни, какой шум ты подняла из-за Сьюзан!

— Я не поднимала никакого шума из-за Сьюзан! По крайней мере, не больше, чем любая здравомыслящая женщина. — Кортни помолчала и добавила угрюмо: — Она все еще у тебя?

— Уже нет. Все выходные она изображала из себя сиделку, но в понедельник перебралась в студию. Она воображает, что разбогатеет и прославится на твоих заказах.

— Ты и в этом видишь преступление? — Кортни вздохнула и покачала головой. — Ей нужна работа, а мне нужен фотограф. Стиль ее работы подходит моим клиентам. Сьюзан получает заслуженную плату: конечно, она не разбогатеет на этом, но на жизнь ей хватит.

— А почему ты приставила ее к Питеру Меррилу?

— Почему бы и нет?

— Потому что… Ладно, неважно. Не об этом речь. — Эрик никак не мог нащупать в разговоре с ней верного тона. — Я тебя не понимаю. Все у нас было прекрасно, пока я не слег с этим приступом. Теперь ты не хочешь меня видеть. Сьюзан во мне разочаровалась: говорит, что я не тяну на героя. Герой всегда в отличной форме. Может быть, ты тоже так думаешь?

— Ты прекрасно знаешь, что это не так.

— Ничего я не знаю. Только то, что ты ушла от меня в пятницу расстроенная, а теперь заявляешь, что не хочешь меня видеть.

— Я расстроилась не потому, что ты болен, — возразила Кортни, — а потому, что

, ты отказался от моей помощи.

— И ты поставила мне ультиматум. Кортни встала.

— Да, и собираюсь выполнить эту угрозу. Я не хочу связывать свою жизнь с человеком, который не подпускает меня к себе, не делится со мной своими проблемами, не принимает моей помощи. Вот и все. Если ты так меня и не понял, мне очень жаль, но яснее выразиться я не могу.

— «Тебе очень жаль»… — повторил он, сверля ее ледяным взглядом. — Приятно слышать. Ты выгоняешь меня, не дав даже шанса исправиться, и говоришь, что тебе очень жаль!

— Исправиться? Но как? Ты же не желаешь признавать, что с тобой что-то неладно! Эрик, прошедший год принес мне немало огорчений, и я не хочу снова биться головой о стену. Я не создана для роли мученицы. Как и для роли принцессы на горошине. — Она не смогла удержаться от прощальной шпильки. — Может быть, Сьюзан передумает и вернется к тебе?

— К черту Сьюзан! — Он прищурился. — Подожди-ка! Может быть, ты просто ревнуешь?

— Нет!

— И правильно. — Кортни не отвечала, и Эрик продолжал: — Я надеюсь, ты передумаешь. Тогда позвони.

Тяжело опираясь на трость, он зашагал к двери. «Вправду ли у него болит спина, — мельком подумала Кортни, — или он преувеличивает свои страдания, чтобы вызвать жалость?» Эта мысль мелькнула и тут же исчезла. Глаза Кортни горели от невыплаканных слез, на душе было пусто и холодно. Взявшись за дверную ручку, Эрик повернулся и спросил: