– Как мне тебя вознаградить, Джон Гилберт?

– Ваше величество, мой отец герцог Лейкленд, оставил мне Беруэлл-Холл, но в конце концов он оказался в руках лорда Уэверби.

– Ты, леди Анна и эти славные моряки хорошо послужили нам. Мы склонны проявить щедрость и выделить леди Анне почетное, место при дворе и вернуть ей ее земли с рентами и всеми правами, выделенные ей в качестве приданого.

Анна улыбнулась:

– Ваше величество, я благодарна вам за вашу доброту и честь, которую вы мне оказываете, но мы с Джоном хотим пожениться, несмотря на все препятствия.

Джон кивнул:

– Это мое самое горячее желание.

– Б таком случае преклони колени, Джон Гилберт. Брак должен быть заключен между равными по рангу.

Король вынул из ножен свой короткий церемониальный меч, как только Джон преклонил колени, легонько ударил его мечом по одному плечу, затем по другому.

– Встань, сэр Джон Гилберт, баронет, лорд Беруэлл-Холла и всех принадлежащих ему земель.


Они не остались в Лондоне, чтобы наблюдать казнь Эдварда, лорда Уэверби, не пожелали быть свидетелями этого зрелища, хотя слышали выкрики глашатаев, проезжая из Лондона по Оксфордской дороге. Графа, потерявшего сознание, несли до места казни на руках.

Король вознаградил и своих верных моряков, выдав каждому по золотой гинее, а также Роберту Хоу и всей команде «Эре», переименованного в «Леди Анну».

После долгой езды длительностью в три дня вся шайка из Уиттлвудского леса добралась до Беруэлл-Холла. Джон и Анна проехали по длинной подъездной дорожке до своего мэнора, подлинной жемчужины, представлявшей собой образец сельского дома с каменными наличниками и краснокирпичными трубами, и миновали арку, ведущую в передний двор. Он обнимал ее, она же откинулась в седле, опираясь о его грудь, как и надеялась когда-нибудь проехать.

– Добро пожаловать в Беруэлл-Холл, миледи.

– Благодарю, сэр Джон, – ответила Анна, ощутив восторг, когда его руки крепче сжали ее.

На следующий день, последний день июля, они поженились в маленькой каменной церкви оленьего парка, и ручные лани с любопытством заглядывали в открытое окно, пока викарий монотонно произносил слова брачного обета.

Анна снова слушала привычные слова священного брачного ритуала и снова получила кольцо с надписью: «Только ты, и никто другой». Однако на этот раз она не чувствовала себя отчаянно одинокой, как это было на ступенях старого собора Святого Павла в Лондоне, где она стояла рядом с Эдвардом. На этот раз в ней тлела крохотная искорка жизни, живая искра их с Джоном взаимной любви.

– Джонни, – прошептала она, когда они шли по проходу между рядами скамей обратно к выходу. – Я жду ребенка.

Джон не сбился с шага, хотя тихо произнесенные ею слова ударили его в самое сердце. Это все, что он мог сделать, чтобы не опозорить их обоих дикими криками и прыжками, способными напугать любого дикаря в унаследованных Анной владениях в Новом Свете.

– Что скажешь? – спросила Анна, с тревогой поворачиваясь к нему. – Ты хоть удивлен?

– Не больше и не меньше, чем любой мужчина, ставший в один день и мужем, и отцом.

Она изо всей силы ткнула его локтем под ребра.

Он удовлетворил ее женскую досаду, преувеличенно содрогнувшись от такого обращения, но с улыбкой кивнул своим людям из Уиттлвудского леса – Джозефу и Бет, Джосае и Кейт, а также юному Френсису, Александру и Дику – и арендаторам, жившим в домах по соседству и теперь ожидавшим у дверей церкви, чтобы сопровождать новобрачных на праздничный пир.

– Помните о вашей репутации, миледи!

– Моя репутация давно висит на волоске!

Он с печальным видом потер пальцем ее шею:

– Давай не будем больше говорить о повешении, если не возражаешь, моя радость, но будем соблюдать на людях благопристойность. Скоро имя Гилберта будет кое-что значить в этом графстве.

Анна застонала:

– Ты говоришь о благопристойности! Что случилось с моим отважным разбойником?

Его рука скользнула под ее корсаж на спину, и была она как раскаленное железо, которым клеймят скот, но его лицо было обращено к присутствующим с самым невинным видом.

– Можешь быть уверена, жена, что твой Джентльмен Джонни проявит себя и нынче ночью, и завтра, и…

– И это несмотря на то, что викарий напутствовал нас не предаваться сладострастию в браке?

– Именно поэтому, – сказал Джон.

В этот момент их окружила толпа, жаждущая поздравить новобрачных, в том числе фермеры и арендаторы, спешившие выразить свое почтение новым господам. Некоторые из них помнили Джона еще мальчиком. В огромном зале на козлах был сервирован свадебный стол, и были там осетр в укропном соусе, и тушеный заяц в горшке, и блюдо редиса, и горячие кексы с тмином, маслом и медом, и свадебный бенберийский пирог с начинкой из красной смородины за невесту и жениха, пока наконец с обычными фривольными шутками не проводили их в брачную постель.

Джосая, растолкав всех, просунул голову между занавесками их постели.

– Не удивляйтесь, дорогие друзья, если уже зачали младенца. Клянусь именем короля, это благодаря моей чудотворной мази.

Его парик, так полностью и не принявший прежнего облика после шторма в канале, клонился на один бок, и вместе с ним клонилась и его голова.

– Если она способна сделать старуху снова молодой и удалить оспины, то вполне может нарастить новый член. Думаю, мое искусство целителя сделает меня знаменитым.

Джон и Анна рассмеялись.

– Джосая, король частенько дурачится, но он не дурак, – сказала Анна.

Джосая тряхнул головой:

– Вы правы, миледи, но король – человек. Половина врачей в Лондоне пользует мужчин, чтобы их члены становились длиннее или сильнее, а другая половина пользует дам, чтобы увеличить их груди или сделать их плодовитыми. Кто хочет верить, поверит. Вера творит чудеса, как утверждают церковники.

Доктор ухмыльнулся и исчез, задернув за собой занавески и закрыв дверь.

Глава 26

Прекрасная молочница

Анна тихонько раздвинула занавеси на кровати о четырех столбах навстречу прохладному утреннему воздуху. Где-то между грубошерстными простынями затерялась пара белых перчаток, символизирующих чистоту новобрачной, которые дала ей Бет. Они были отброшены в сторону и почти позабыты за ненадобностью.

Анна, обнаженная, села на край огромной кровати, скрестив ноги, и смотрела на Джона, спавшего в хозяйской спальне Беруэлл-Холла. Этот плут улыбался во сне.

– Неужели так будет всегда? – спросила она едва слышно. Вопрос этот был искушением судьбы, но именно его задает новобрачная, потому что рядом с ней спит тот, кто останется возле нее всю оставшуюся жизнь.

Джон, притворявшийся спящим, приоткрыл один глаз.

– Всегда – очень долго, – сказал он, все еще улыбаясь. – Но по крайней мере до тех пор, пока ты не состаришься и не будешь едва ковылять.

Глаза его искрились смехом, руки он заложил за голову, как в комнате Нелл Гвин, и его темные глаза искушали, требуя, чтобы она любила его.

Анна с восторгом и гордостью смотрела на Джона, не в силах оторвать рук от его скульптурного тела. Он был самым красивым мужчиной из всех, кого ей когда-либо доводилось видеть. Ей было жаль юных девушек, которых насильно выдали замуж за богатых стариков. Почему даже в нынешний просвещенный век старшие члены семей продолжали считать, что без титула и богатства не может быть счастливого брака?

Анна погрузила пальцы в тугие завитки темных волос на груди Джона.

– Я как раз размышляла о том, какой ты замечательный, муж, – сказала Анна, перекатывая на языке это новое слово и ощущая на вкус его сладость.

– Вполне приемлемое размышление для жены Джона Гилберта, – сказал он, садясь в постели и притворяясь вялым и ленивым. Он потянулся к ней, усадил ее верхом на колени лицом к себе так, что ее обнаженные соски коснулись его груди, что вызвало у нее стон удовольствия и предвкушения, как это уже однажды было в комнате Нелл Гвин.

– Что мне думать о новобрачной, – сказал он, целуя ее в ямку на шее, – напрочь лишенной девической скромности?

– Что тебе повезло, – сказала Анна.

– Разве? – поддразнил он ее. – Ты берешь вольного джентльмена удачи, превращаешь в сельского сквайра, привязанного к земле, и при этом заявляешь, что ему повезло. Так может думать только леди Анна Гилберт, хозяйка Беруэлл-Холла.

– Но все в этих краях рассказывают историю о том, как ты променял ремесло разбойника на любовь к леди-пиратке.

Джон вздохнул:

– Это верно. Возможно, придется искать что-нибудь интересное в другой области. Но где? Вот в чем вопрос.

Анна подняла голову, подставляя его поцелуям шею, потом дотянулась до его губ, тотчас же открывшихся, и снова началась их любовная игра. Очень скоро ласки его языка заставили ее оседлать его крепкое мужское естество, восставшее и отвердевшее без помощи целебной мази Джосаи. Руки Джона крепко удерживали ее за ягодицы и притягивали к себе до тех пор, пока даже легкий летний ветерок не смог бы проникнуть между ними. И когда он заполнил ее всю, они покачивались вместе, не разжимая объятий, а занавеси постели приплясывали в такт их движениям.

– Полегче, Джон, умоляю, – попросила она, в то же время томимая жаждой быть расплавленной и смытой волнами охватившего ее желания.

Джон со стоном пытался ласкать ее груди, двигавшиеся мимо его губ, едва их касаясь, и это продолжалось до тех пор, пока соски ее не превратились в твердые бутоны. Вскоре любое его движение приводило Анну в трепет, и от этого все его чувства были сосредоточены в одной точке его тела, в его мужской плоти.

Джон не мог больше сдерживаться и излил в эту женщину, самую прекрасную на свете, всю свою любовь и мужскую силу. Излил их в свою жену. В ту, что носила его ребенка. Во многих отношениях она была самой раздражающей из известных ему особ женского пола, и все же с ней и только с ней одной он впервые в жизни познал умиротворение. Это было необъяснимо. Так же необъяснимо, как рай и ад.