— Только родив сына, ты будешь действительно принята в семью и удостоена высокого титула в будущем. Ты не задумывалась, почему настоящие фамильные драгоценности не вошли в список свадебных подарков?

— Меня не интересуют драгоценности.

— Но ведь вы хотите власти, не так ли? Драгоценности олицетворяют власть и влияние, которые вы рассчитывали обрести в качестве моей супруги. Но только выполнив свой долг и родив сына, вы получите все привилегии будущей герцогини. А до той поры — простите, что говорю об этом, но это мнение моего отца, а не мое, — вы останетесь всего лишь небогатой и не очень родовитой леди, которой посчастливилось заполучить меня в мужья.

Минерва тяжело дышала от быстрой ходьбы, однако после этих слов она резко остановилась, не в силах вздохнуть от гнева.

— Вы не имеете ни малейшего представления о том, во что я верю или чего хочу от жизни. Если вы думаете, будто я была готова выйти замуж за человека, чьи заслуги даны ему только по праву рождения, то вы глубоко заблуждаетесь. Меня восхищают мужчины, которые добиваются успеха благодаря собственным заслугам. — Эти слова стерли высокомерие с его лица. — Что же касается статуса герцогини, жены герцога и матери наследника титула, то мне все это в высочайшей степени безразлично.

Минерва выпрямилась во весь свой небольшой рост и вызывающе вскинула голову.

К ее удовлетворению, голос Блейка утратил рациональный тон.

— Ха! Вы это говорите, но понимаете, что вряд ли вам удалось бы выйти замуж за человека, обладающего такой же властью и таким же влиянием, как мой отец. Он контролирует более дюжины мест в парламенте, и столько же находится под его влиянием. Вы умная женщина, Минерва, а значит, это именно то, чего вы хотите.

Доля истины в его обвинениях была, и это задело ее и рассердило еще больше.

— Ты напыщенный недоумок! — вскричала она. — Ты вообще меня не знаешь. Я презираю всесилие аристократии и порочную систему, которая вкладывает такую огромную власть в руки одного человека. Когда произойдет настоящая реформа, знать станет ничем, а Англией будет управлять обычный человек. В аристократической власти есть только одна положительная грань — это возможность использовать ее силу против себя самой.

Вместо того чтобы разозлиться или сжаться от стыда, Блейк с любопытством оглядел жену и спросил, нахально улыбнувшись:

— Интересно, мой отец догадывается о ваших взглядах? Господи, Минни, вы ведь настоящий радикал. Как мог герцог так ошибиться?

Она заставила себя говорить спокойно, попытаться втолковать своему недалекому мужу, что они говорят о вещах более важных, чем семейные проблемы.

— Герцог — весьма дальновидный человек, поэтому всегда боролся за то, чтобы изменить порядок вещей, даже если это вступало в противоречие с его собственными интересами. Я искренне уважаю его за это. Но он старомоден. Он видит перспективу лишь постепенных и ограниченных перемен, которые по большей части не затронут его наследственного влияния. Думаю, его светлость неверно оценивает силы грядущих перемен, которые настолько велики, что их нельзя будет удержать под контролем. Поэтому в конечном итоге ваш отец потеряет все. Вот только сомневаюсь, что это произойдет при его жизни.

На этот раз реакция мужа буквально поразила ее. У Минервы даже мелькнула мысль, уж не лишился ли супруг разума?

— Почему вы смеетесь?

— Мой отец перехитрил сам себя, старый черт. Он-то думал, что, вводя в семью эдакую кобылу-производительницу с небольшим приданым в виде политической грамотности, направляет на верный путь собственного сына, но оказалось, он впустил в курятник лису. — Блейк обхватил ее за талию и, прежде чем она попыталась воспротивиться, закружил жену, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. — Я рад, что женился на тебе, Минни! Не могу дождаться, чтобы сообщить эту новость моему почтенному предку.

— Ты безответственный глупец! — яростно прошипела Минерва, стуча кулачками о его твердую, как камень, грудь. — Для тебя все это лишь игра и глупое, замешанное на какой-то обиде соперничество с собственным отцом. Я не знаю, что ты имеешь против него, да и знать не хочу. Меня волнует будущее Англии и английский народ.

— И это ты называла меня напыщенным!

Он больше не смеялся.

— Лучше быть напыщенной, чем безответственной. Благодаря своему положению ты имеешь возможность приносить пользу этому миру, но, как я понимаю, ты ровным счетом ничего не сделал для этого. Ты не читаешь газеты, не интересуешься тем, что происходит в мире, тебе наплевать даже на положение дел в собственной стране. Пусть ты красив, и, возможно, ты прекрасно, разбираешься в лошадях, но я совершила большую ошибку, решив, будто ты способен на большее.

Остаток короткого пути до дома Блейк прошел, плотно сжав побелевшие губы. Несмотря на собственное раздражение, Минерва всей кожей ощущала его такой яростный и в то же время холодный и контролируемый гнев. Неужели она все понимала неверно?

Конечно же, нет. Даже если она ошибалась относительно Дезире Бонамур — а она не могла поверить в это ни на мгновение, — все остальное, что она сказала, было верным и справедливым. Разве нет?

Тем не менее к тому моменту, когда они вошли в апартаменты, ее злость утихла, а на смену ей пришло ощущение подавленности.

Так хорошо начавшийся день был окончательно испорчен.

Испорчена была ее жизнь.

Блейк, ни слова не говоря, проследовал в свою комнату, но через минуту вернулся, Минерва даже не успела снять шляпку.

— Вот, — сказал он, сунув ей в руки знакомый футляр и еще один, поменьше.

Минерва, чуть поколебавшись, открыла сафьяновую коробочку. Браслеты. Как и у мадемуазель Бонамур. Минерва не знала, как поступить: бросить подарок в лицо Блейку или извиниться.

Она все еще пребывала в нерешительности, когда в дверь постучали и лакей, испросив у мадам разрешения, пропустил в комнату джентльмена. Минерва узнала в нем одного из старших атташе сэра Чарлза Стюарта, с которым встречалась во время своего визита в посольство.

— Лорд Блейкни. — Атташе поклонился. — Миледи. У меня плохие новости. Это письмо доставлено дипломатическим курьером. Еще одна депеша адресована сэру Чарлзу, и он пожелал, чтобы я лично передал вам это послание. — Атташе подал Блейку запечатанный конверт.

— С сожалением должен вам сообщить, что герцог Хэмптон перенес удар.

— Сердечный приступ? — попытался уточнить Блейк.

— Именно так, насколько я понял. Вероятно, конец уже близок. Мне поручили организовать ваше немедленное возвращение в Лондон.

Минерва осторожно коснулась похолодевшей руки мужа, который смотрел на конверт взглядом человека, получившего смертный приговор.

— Это от матери, — сказал он. Он произнес эти слова отчетливо и твердо, но абсолютно без всякого выражения. — Окажите любезность, Минерва, прочитайте письмо, а я пока займусь организацией отъезда.

Глава 17

Подтопленный мост вблизи Бове задержал ее экипаж, и Минерве потребовалось целых пять дней, чтобы добраться до Лондона. Все это время она молилась, чтобы Блейк, выехавший вперед, успел увидеться с отцом.

Беспрестанный дождь сопровождал ее во время короткого плавания через Ла-Манш и на всем пути от Дувра. Водосточные канавы едва справлялись с потоками лившейся с небес воды, так как эффективной работе водостоков мешал толстый слой соломы, уложенный поверх брусчатки мостовой и призванный приглушить грохот колес экипажей и сохранить покой больного в Вандерлин-Хаусе. Отсутствие признаков траура у входа и на ливреях лакеев свидетельствовало о том, что герцог Хэмптон еще жив. Ее короткий период в качестве маркизы Блейкни продолжится еще некоторое время. Мысль о том, что скоро она станет герцогиней и хозяйкой этого и дюжины других особняков, казалась нереальной.

В доме царила атмосфера сдержанного предчувствия. Стоя в отделанном позолотой холле у самого подножия великолепной лестницы, Минерва, не замечая склонившегося в почтительном поклоне лакея, размышляла, куда ей следует направиться. Теперь это был ее дом, но она сомневалась, что сумеет найти некогда отведенные им с мужем комнаты. Она хотела, чтобы появился Блейк, и в то же время боялась этого.

После того как прибыло сообщение о болезни герцога, они обсуждали лишь вопросы, связанные с отъездом. Поначалу Минерва тоже намеревалась ехать верхом, но по некотором размышлении они с Блейком решили, что ей лучше остаться и проследить за отправкой багажа. Медовый месяц подошел к концу.

Два факта заставляли ее нервничать перед предстоящей встречей. Во-первых, они с Блейком совсем недавно пришли к интимной близости, а во-вторых, совсем недавно между ними произошел очень серьезный разговор, больше напоминавший ссору. Что из этого окажется для Блейка более важным, Минерва совершенно не представляла и потому чувствовала себя неуютно.

В пути у Минервы нашлось более чем достаточно времени для того, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию и признаться самой себе, что она не совсем справедлива к мужу и, безусловно, не сумела проявить необходимое в таких спорах холодное достоинство. С сожалением она вспоминала, как порой срывалась на откровенную грубость, что было просто непозволительно для английской леди. Несмотря на молодость, Минерве довелось участвовать не менее чем в дюжине дискуссий по практической политике и политической философии, и она по-настоящему гордилась своей способностью мыслить рационально, каковую большинство мужчин считали для женщин недопустимой. Но Блейк разозлил ее до такой степени, что весь ее рационализм быстро улетучился, и этот факт никак не поддавался объяснению. Как восстановить отношения с мужем, Минерва совершенно не представляла.

Кроме того, она искренне беспокоилась за супруга. Несмотря на то что в отношениях отца и сына присутствовала постоянная напряженность, что Минерва понимала плохо, тяжелое состояние герцога не могло оставить Блейка равнодушным. Неожиданно Минерве захотелось увидеть своего отца, укрыться в утешающих объятиях этого жизнерадостного, любящего и немного чудаковатого человека. Уильям Монтроуз и герцог Хэмптон были совершенно разными людьми, но, несмотря на колоссальное материальное превосходство герцога, Минерва считала, что с родителем ей повезло больше.