Все это звучит жалостливо. И смехотворно…

Нет уж, она выкинет его из головы прямо сейчас. Вот, уже выкинула. Сегодня вечером она встретит других джентльменов — целые толпы, если верить Фердинанду. Сегодня же вечером она снова начнет влюбляться.

В этот миг все ее мысли куда-то унеслись — на Гросвенор-сквер, прямо под ее окном, началась какая-то суета. Анджелина уперлась ладонями в подоконник и высунулась в окно.

Марш, грум Трешема, стоял внизу, удерживая за уздечку коня, в буквальном смысле слова грызшего удила, нетерпеливо дожидаясь возможности пуститься в галоп. А Трешем, весь в черном, такой длинноногий, в отлично сидевшем на нем костюме для верховой езды, бегом спускался вниз по ступенькам, натягивая перчатки. Он взлетел в седло, что-то сказал своему беспокойному жеребцу и без долгих разговоров поскакал прочь.

Анджелину окатило волной зависти, граничащей с ревностью.

Должно быть, он отправился на утреннюю прогулку в Гайд-парк. Она отдала бы все на свете за возможность поехать с ним! Да, там холодно, ветрено и даже дождливо, такая погода заставит любую деликатно воспитанную даму содрогнуться от отвращения и запереться в доме, дожидаясь, когда солнышко соизволит показаться на небе. Но она вовсе не деликатная дама. Кузина Розали не сказала точно, когда именно она появится, чтобы наблюдать и руководить Бетти, одевающей Анджелину к появлению при дворе, но это произойдет не раньше десяти часов… наверное. А значит, ей придется почти три часа томиться в ожидании. Или…

Нет, волосы промокнут. Хотя если она наденет свою самую старую (и все еще самую любимую) шляпку… Кроме того, влажные волосы быстро сохнут. Зато щеки порозовеют, и она будет выглядеть живой и здоровой среди увядающих лилий, тоже ждущих дебюта. Никогда не лишне выделиться из толпы. А противный блеск с носа и щек пропадет к тому времени, как нужно будет выходить из дома.

Марш, конечно, откажется седлать ей лошадь без разрешения Трешема. Нет, не откажется, если она поведет себя так, будто обо всем договорилась еще вчера вечером, и… что? Неужели его светлость не сообщил об этом Маршу и не приказал приготовить для нее верховую лошадь? Как странно!

И ничего плохого не случится. А чем, интересно, она должна заниматься тут целых три часа — и это по меньшей мере? Только будет нервничать из-за своего реверанса, потому что нужно как-то исхитриться и попятиться от королевы, не наступив на шлейф платья. До этого момента ей такое в голову не приходило, но теперь пришло, и если она не отвлечется от этой мысли, то будет ужасно нервничать. А раз так, нужно чем-то заняться.

И лучше всего ей подойдет утренняя верховая прогулка. Она возьмет с собой грума. Не настолько уж она потеряла понятие о приличном поведении, чтобы гнаться за Трешемом без подобающего сопровождения. Кроме того, Марш ни за что не позволит ей даже из конюшни выехать, если не пошлет с ней кого-нибудь надежного.

А Трешем не будет против, если она к нему присоединится.

Ну может, и будет, но ведь он ей не отец! Он всего лишь опекун и не особенно утруждается, чтобы стать бдительным опекуном, всего-то и сделал, что окружил ее толпой гувернанток и слуг. Ну и устроил ей небольшое извержение вулкана, когда обнаружил при встрече, что преподобный Кумбс уехал и оставил ее одну в захудалой гостинице. Вдобавок ко всему он был очень недоволен тем, что она сбежала вниз по лестнице ему навстречу одна и рядом не оказалось ни грума, ни лакея из Актона, а Бетти в это время спала в номере.

Но сегодня он ее бранить не будет, это уж точно. Во всяком случае, не на людях. Сегодня особый день, может даже, самый особый за всю ее жизнь, и Трешем не захочет расстроить сестру.

А если она еще немного постоит тут, ведя многословный мысленный спор с самой собой, подумала Анджелина, закрывая окно, будет слишком поздно ехать, а раз уж у нее зародилась мысль поехать на утреннюю верховую прогулку, чтобы успокоить нервы, то без такой прогулки она обойтись не сможет.

Ну, вероятно, сможет. Но не обойдется.

И она решительно направилась в гардеробную.


Вот он, тот самый день, подумал Эдвард, проснувшись, и пожалел, что не может просто снова заснуть.

Сегодня он должен произнести свою первую речь в палате лордов. Он ее написал, переписал и написал заново. Он ее произносил, опять произносил и еще раз произносил. И как раз сегодня ночью (как каждой ночью в течение последних двух недель) его охватил ужас. Он понял, что все написанное — полная чушь, что в палате лордов его поднимут на смех и навсегда выгонят из рядов знати.

Обычно он не был склонен к таким ярким нелепым мыслям.

А потом, вечером, состоится этот бал у Трешема, и ему придется открывать его в танце с леди Анджелиной Дадли. Это всего лишь танец, пытался он себя убедить. Но это самый первый танец ее дебютного бала, и все взгляды в бальном зале — другими словами, все взгляды светского общества — будут устремлены на них. Его единственная надежда, хотя и очень слабая, заключалась в том, что смотреть будут только на нее. В конце концов, она самая желанная юная леди на брачном рынке этого года, и люди, конечно, прежде всего, захотят увидеть именно ее.

Ладно, об этом бале и этом танце он подумает позже.

Рано утром Эдвард отправился на верховую прогулку в парк, несмотря на ненастье; день выдался холодный, небо затянуло тучами, из-за мелкого, но непрекращающегося дождика всё и все промокли. Но если дожидаться в Англии погоды хорошей, то, если очень повезет, будешь ездить верхом раза два в пару недель, и то недолго. Кроме того, он уже договорился встретиться с двумя своими самыми давними и хорошими друзьями и ни за что их не подведет — если, конечно, они сами рискнут появиться, несмотря на холод и дождь.

Оба появились.

Эдварда немного подташнивало, и он чувствовал себя усталым после ночи, которую, как ему казалось, он провел без сна — за исключением отрывочной дремоты, во время которой ему снилась всякая ерунда, касающаяся все того же. В одном таком сне он начал свою цветистую речь в палате лордов и внезапно сообразил, что перед выходом из дома забыл одеться. В другом он встал, открыл рот, отметил уважительное внимание смотрящих на него пэров и понял, что полностью забыл всю речь, а записи с собой не принес.

— Проклятие! — воскликнул сэр Джордж Хедли, когда они въехали в парк. — Я-то надеялся, что сегодня утром Роттен-роу будет пустой. Мне нужен галоп, чтобы из головы выветрились все пары вчерашней попойки! Хорошо хоть, что двадцать один год исполняется моему брату всего раз в жизни.

Роттен-роу и в самом деле была на удивление заполнена всадниками. Одни неторопливо ехали иноходью, другие скакали рысью, несколько человек безрассудно мчались галопом. Безрассудно, потому что трава была мокрой и скользкой, а земля покрыта липкой грязью.

— Ну, мы все равно можем проехать круг-другой, — сказал Эмброуз Полсон, державшийся по другую сторону Эдварда. — Эд что-то выглядит совсем зеленым, ему требуются воздух и физические упражнения, хотя пьянствовал не он, а ты, Джордж. Зато ему сегодня придется произносить свою первую речь. Хотел бы я ее послушать.

— Нет, вам это точно не нужно, — заверил друзей Эдвард. — Не сомневаюсь, все в палате лордов начнут храпеть еще до того, как я доберусь до второго параграфа.

— Ну, значит, потом они будут благодарить тебя за то, что ты дал им возможность отдохнуть, — бросил Джордж, и все трое засмеялись.

Эдвард полной грудью вдыхал свежий воздух, не обращая внимания на неприятные дождевые капли, падавшие на лицо. Он даже немного расслабился, и несколько минут трое друзей ехали в дружеском молчании, пока он мысленно репетировал свою речь.

Тишину нарушил Джордж.

— Боже милостивый! — внезапно воскликнул он, так резко натянув поводья, что друзьям пришлось с трудом удерживать своих затанцевавших коней. — Это еще что за чертовщина?

Это, как тотчас же увидел Эдвард, проследив за направлением взгляда друга, была женщина. Сначала, на какой-то краткий миг, ему показалось, что это обычная куртизанка. Она легким галопом скакала в сторону группы молодых людей, излучая солнечные улыбки, а на небольшом расстоянии за ней трусил грум. Ну, какая еще женщина появится здесь одна в такой час и в такую погоду?

Ответ на незаданный вопрос пришел в следующую же секунду.

Такая же точно, как та леди, что позволяет себе стоять в общем пивном зале в вызывающей позе, вырядившись в ярко-розовое облегающее муслиновое платье, и смотреть в окно, не обращая внимания на впечатление, которое производит на двоих мужчин у себя за спиной.

То есть, конечно, не такая же, а та самая.

Пришедший в смятение Эдвард смотрел, как она ворвалась в самую гущу молодых людей (ни одного из них он не знал), при этом что-то громко говоря. Он не расслышал первые несколько слов, но затем ее голос зазвучал вполне внятно:

— …должно быть, решил поехать куда-нибудь в другое место, бессовестный. Я уже собиралась повернуть обратно и вернуться домой, когда заметила тебя. В жизни никому так не радовалась! Но только ты обязательно должен пообещать, что никому об этом не расскажешь, Ферди. Он наверняка ужасно разозлится, хоть это и несправедливо. Откуда я знала, что он сюда не поедет? Все ездят кататься сюда! Я проедусь с тобой и твоими друзьями, ты же не против, правда?

И она ослепительно улыбнулась молодым людям, восторженно выражавшим свое согласие. Когда Эдвард с друзьями проезжали мимо, Эдвард старательно отворачивал лицо, чтобы она его не увидела и не узнала.

Выходит, неприличное поведение в «Розе и короне» не является для нее чем-то необычным. Насколько хорошо она знает хоть кого-нибудь из той группы молодых людей? Она определенно явилась в парк одна. И кто-то, похоже, сильно рассердится, если узнает, что она была тут одна. Собственно, так он и должен отреагировать, кем бы он там ни был, бедняга.