Она по-прежнему не знала, почему он помогал беглым рабам, была ли причиной тому просто причуда, или жажда острых ощущений, или же убеждения. Тот разговор у Мерриуэзеров дал много нового, кроме обсуждения двух точек зрения на проблему рабства.
Но сейчас, когда он смотрел на нее, его взгляд был теплым, беспокойство исчезло, а уголки губ изогнулись в ожидающей улыбке.
Она медленно подняла бокал; из-за внутреннего трепета она не могла сосредоточиться. Она никогда не даст ему понять, как много он значил для нее, как она ищет надежду в его последних словах. Раньше она никогда не праздновала Новый год; она не ожидала ни от одного Нового года ни больших перемен, ни счастья. Каждый год в этот день ее единственной надеждой, единственным желанием было найти Лизу. И спустя годы эта надежда почти исчезла. Но теперь все изменилось. От Лизы ее отделяли всего несколько дней, а Квинн, чьи глаза сейчас лучились синевой, привнес что-то новое в ее жизнь. Нечто свежее, прекрасное. Нечто, чего она ожидать не могла.
— За надежды, — сказала она, они одновременно подняли бокалы и медленно выпили, глядя друг на друга. Глядя на Квинна, Мередит заметила, что в уголках его глаз по-прежнему остаются тени. Словно в погожий летний день собирается буря, неожиданная, опасная, пугающая. Мередит почувствовала укол боли. Боль пронзила всю ее душу, и Мередит осознала, что страдает из-за невозможности продлить этот миг навсегда. Надеяться можно было только на сегодняшний день, и на большее она не могла рассчитывать. Она воспользуется им и насладится каждым мгновением, сохранит воспоминания на будущее, когда снова будет одинока.
Он погасил лампу и повернулся к ней. Когда он раскрыл объятия, она с радостью приникла к нему, ее сердце гулко стучало в груди, она мельком подумала о том, что совсем рядом так же быстро стучит и его сердце. А затем их губы встретились, и для них теперь существовал только этот вечер.
Он разбудил ее перед уходом, нежно лаская губами ее губы, ее глаза.
— Доброе утро, любовь моя, — протянул он.
В туманном свете утра он любовался ее распущенными волосами, ее полузакрытыми глазами, которые так приглашающе смотрели на него, что он захотел остаться. Но вместо этого он дотронулся до ее подбородка.
— Вечером, Мерри?
Мередит кивнула, она не хотела, чтобы он уходил, но понимала, что это необходимо. Ей ужасно не нравилось быть такой практичной. Она не принимала его осторожности. Она попыталась улыбнуться, но у нее вышло лишь дрожащее подобие улыбки.
Когда он наклонился поцеловать ее, его поцелуй был полон сожаления, сладости, томления, а глаза были мрачны. Потом он повернулся и пошел к двери.
Третья и четвертая ночь были такими же. Если бы этот восторг всегда мог оставаться таким же! Раз за разом они учились доставлять друг другу все большее наслаждение. Они немного говорили о всяких незначительных вещах, никогда — о прошлом или будущем. Зато говорили о Миссисипи, о Новом Орлеане, об освоении Запада. Но разговор был только прелюдией к их единению, к слиянию их тел в иногда нежной, иногда огненной страсти. Каждое утро, когда Мередит просыпалась, его уже не было, но ночью он возвращался; его глаза были полны любви, губы были жадными, а руки щедрыми на ласки.
Она сдерживала десятки вопросов, которые ей хотелось задать, зная, что он ничего не скажет, пока не будет готов. Мередит радовало его молчаливое одобрение того, что она была не любопытна, что принимала то, что он мог ей дать, и не требовала большего.
Пятая ночь, последняя на “Звезде Огайо”, была совсем другой. Она будет другой, поняла Мередит, как только Квинн перешагнул порог каюты. В его потемневших глазах ничего нельзя было прочесть. Его губы были крепко сжаты, словно он принял решение, которое ему не нравилось, но которое он должен был теперь выполнять.
Его взгляд немного изменился — стал еще более мрачным — когда он увидел Мередит, сидящую на постели с распущенными по плечам волосами.
Он сел рядом с ней и поднял ее подбородок, чтобы их глаза встретились.
— Я люблю тебя, Мередит, — сказал он просто, — я не хотел, я пытался не любить тебя, но я люблю.
— Почему пытался не любить? — спросила она бесхитростно.
— По многим причинам. Одна из них — опасность, которой я мог тебя подвергнуть.
— Я тоже могу подвергнуть тебя опасности, — ответила она.
— Я привык к опасности, — сказал он.
Она промолчала. Она чувствовала, что он собирается сказать ей еще что-то, понимала, что он должен начать сам. Он прислонился к стене и притянул ее к своей груди.
— Ты многого не знаешь обо мне.
Она повернула голову и заглянула ему в глаза.
— Я знаю, что я люблю тебя, — сказала она так доверчиво, так нежно, что у него сжалось сердце.
— Не говори этого, Мередит. Не сейчас. Ты пока ничего не знаешь.
— Я знаю тебя, — сказала она. — А больше ничего не хочу знать.
Наступило тягостное молчание. Он осторожно отстранил ее, наклонился и снял ботинки и темные носки.
— Смотри, Мередит, — сказал он мрачно, — смотри на мои ноги.
Встревоженная его голосом, она повиновалась. Его лодыжки были обезображены шрамами. Она нежно коснулась шрама на левой ноге.
— Господи, — сказала она.
— Я — убийца, приговоренный к каторге, Мередит. Каторжник. Беглый каторжник, — его голос был напряженным и грубым. — У меня вся спина в шрамах. После плетей. Как у Кэма. Поэтому я не хотел, чтобы ты до нее дотрагивалась. Ты бы непременно стала меня расспрашивать.
— Но где? Как? — спросила Мередит дрожащим голосом, пытаясь осознать его слова. Что он такое говорил?..
— В Англии. Я убил сына аристократа и был приговорен к пожизненной ссылке. Меня отправили в Австралию, где я работал на строительстве дорог и в угольных шахтах с закованными в кандалы каторжниками.
Годы за границей. Годы, о которых он никогда не говорил. И его безжизненный голос сказал ей гораздо больше, чем могли сказать гнев или ненависть. Он говорил почти как умирающий. Мередит еще раз взглянула на глубокие шрамы на его ногах и многое поняла.
— Так вот почему…
— Подпольная железная дорога? Отчасти. Мне невыносимо видеть человека в цепях. Или наказание плетьми. Я вижу себя в каждом из них, этих несчастных. Так что это — не сострадание и не жалость. Это нужно прежде всего мне самому, чтобы выжить. — В его голосе слышалось отчаяние, желание быть понятым ею.
Она тронула его за руку. Ладонь была сжата в кулак, загорелая кожа побелела от напряжения. Она прикусила губу, сдерживая жалость, готовую прорваться наружу. Она инстинктивно поняла, что жалость ему не нужна.
— А как тебе удалось… спастись?
— Мой отец и старший брат долгое время пытались меня разыскать. Они растратили целое состояние, наконец, наняли отчаянного человека, чтобы он помог мне бежать. Он подкупил охрану и нелегально переправил меня на борт корабля, шедшего под американским флагом. В Англии до сих пор объявлен на меня розыск.
— А здесь?
— Английский посол делал несколько запросов в Вашингтоне. Так как речь идет о дуэли, американские власти не склонны выдавать гражданина своей страны в подобном случае. В Канаде — совсем другое дело.
— Но если это была дуэль…
— В Англии дуэли запрещены. Обычно этот запрет игнорируется, но я убил сына очень влиятельного человека. Мне пришлось признаться в убийстве, чтобы избежать смертного приговора… Но последнее слово осталось за ним. Он сказал, что сделает мою жизнь адом и выполнил свое обещание. Восемь лет ада. Я часто думал, что смертная казнь была бы более милосердным наказанием.
— А сейчас… Он ничего не может сделать?
— Он умер, — коротко сказал Квинн. — Иначе, боюсь, он бы постарался вернуть меня назад. Теперь я не представляю большого интереса для английских властей, хотя уверен, что они были бы рады заполучить меня, попади я на их территорию. В Австралии на беглых каторжников смотрят не очень благосклонно. Они вдохновляют на побег и других.
В его голосе звучала горечь, и Мередит поняла, что он не все рассказал ей. Еще не все. А расспрашивать она не могла — это было понятно. Мередит все пыталась осмыслить его рассказ, постичь ужас от шрамов на его ногах и на спине. Неудивительно, что он не знал покоя. Неудивительно, что он так тщательно скрывал свои чувства. Тюрьма, несвобода для такого гордого, энергичного человека, как Квинн, должна быть невообразимо ужасной.
Она погладила его по окаменевшей от напряжения щеке.
— Каторжник, — горько сказал он, — ниже любого зверя. С нами обращались хуже, чем с животными. Животные стоят денег. Даже раб стоит денег. Мы же не имели никакой ценности. Единственной целью наказания было выбить из нас остатки всего человеческого. И это им удалось. Так мало осталось, чертовски мало, — он помолчал, сжимая ее так крепко, что ей стало больно. Как бы ей хотелось, чтобы к нему вернулась та надменная самоуверенность, которая так часто выводила ее из себя! Она не знала, сможет ли вытерпеть его боль, потому что сейчас это была и ее боль. Она ждала, что он продолжит, она знала, что ему есть еще что сказать.
— Можешь ли ты любить каторжника, убийцу? — спросил он безразлично, словно заранее знал ответ.
— Я люблю тебя, — сказала она ровным голосом, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, — я всегда буду любить тебя. Что бы ты ни рассказал мне, что бы ни сделал, я буду любить тебя.
— Я не хочу, чтобы ты любила меня, — сказал он грубо, — разве ты не понимаешь? Не хочу. Я изо всех сил старался держаться от тебя подальше. Я думал, что если расскажу тебе…
— То я убегу и спрячусь? Боже мой, неужели ты до сих пор думаешь обо мне… так?
Его губы дрожали.
— Похоже, — сказал он отчасти сам себе, — тебя трудно обратить в бегство, не так ли?
— Я бы не сказала, — возразила она с уверенной улыбкой. — Кажется, несколько раз я все же от тебя убегала.
— Так и продолжай, — посоветовал он.
— Ну уж нет. Я получила урок, когда прыгнула в Миссисипи. Мне никогда не было так холодно… Я никогда так не боялась, кроме, пожалуй, того момента, когда ты был со мной и смотрел на меня своим холодным взглядом.
"Радуга" отзывы
Отзывы читателей о книге "Радуга". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Радуга" друзьям в соцсетях.