– Значит, не зря мне тогда услышалось… Звала меня Маруся, а я и не поняла…

– Когда звала? В лесу? Значит, ты слышала, как она тебя звала? Она рассказывает, что в лес за тобой тогда побежала.

– Нет… Нет, не тогда. А когда мы с твоей бабушкой в Федоровку ездили.

– С бабушкой? Вы ездили в твою деревню вместе с бабушкой? Надо же, я не знала… А когда?

– Лет десять назад, я еще в силе была. Ты просто не помнишь, Наташичка. Твое дело молодое, зачем тебе про старушечьи дела помнить. А ездить мы ездили. Да только никакой там деревни нет уже, все травой поросло. Постояла я в той траве, повыла и уж совсем обратно идти собралась, как слышу – Маруся меня зовет… Я тогда подумала: душенька ее надо мной летает, а оказалось, жива она…

– Да, жива! Конечно, жива! Нянечка, она скоро сюда приедет! Может, уже завтра… И сядет вот так же на эту скамеечку перед кроватью… Ой, нянечка, я как представлю, у меня сразу мороз по коже идет… А еще она внука тебе привезет! Знаешь, какой у тебя внук? У-у-у… Высокий, здоровенный мужик, вот какой! С брюшком! Генрихом зовут. Он немец. Маруся-то твоя в Германии все эти годы жила. Да она сама все тебе расскажет, когда приедет! Она туда уехала, чтоб тебя найти, и замуж там вышла…

Наташа говорила и говорила взахлеб, повторяясь и выстреливая фразами, будто старалась расшевелить, вытащить наружу Таечкины эмоции, подкинуть в них угольков от своего радостного возбуждения. В конце концов, это же и впрямь счастливая весть, и эмоции тоже должны быть счастливыми! Другая бы на ее месте, простите, ух как расчувствовалась да мурашками по коже разбежалась! А Таечка… Лежит себе тихо в скорбной непроницаемости. Когда рассказывает свои веселые байки – не остановишь, а тут… Руки на груди сложила, губы в себя втянула, лицо снова собралось в морщинистый кулачок, стало серо-коричневым, будто мхом поросло. И, лишь наклонившись поближе, Наташа с удивлением увидела, как бегут из внешних уголков ее глаз мутные ручейки слез, пропадают в мягкой ткани головного платочка, и сам платочек давно уже отсырел, и наволочка вокруг головы мокрая… Вдруг старушка перебила ее, прошелестев сухо:

– Ты, Наташичка, не шуми больше… Ты лучше ступай теперь домой. Спасибо тебе, мнучичка. Спасибо, что такую весть принесла. Только ты ступай. Я тут одна побуду. Надо мне, Наташичка.

– Хорошо, Таечка… Я понимаю. Я домой не поеду, в маминой комнате ночевать буду. Так, на всякий случай… А вдруг они, родственники твои, уже в пути? Надо же кому-то дверь открыть…

Наташа поднялась со скамеечки, почему-то на цыпочках пошла к выходу. В дверях обернулась – Таечка лежала в прежней позе, сложив на груди сухие ручки и вжавшись затылком в подушку. Лишь востренький подбородок слегка подрагивал да сухой кадык прошелся снизу вверх по тонкой и вялой шее. Пожав плечами и ощущая внутри себя противную неловкость, Наташа побрела на кухню, автоматически нажала на кнопку чайника. Нет, действительно, как-то все получилось… неловко как-то, неправильно. Помчалась из дому, даже чаю не попив, разлетелась для нянечки с крутыми новостями, о собственных неприятностях уже и не думала. А тут… А что, собственно, тут? Чем она недовольна? Тем, что не позволила ей Таечка насладиться собственным всплеском альтруизма?

Откуда-то издалека послышался слабенький писк – до боли знакомая мелодия скрипочки, и она рванула со всех ног в прихожую, ругая себя на чем свет стоит. Это она так звонка от Таечкиных родственников ждет! Оставив мобильник в сумке и наглухо застегнув ее на «молнию»! Хороша добрая мнучичка, хороша альтруистка, ничего не скажешь…

– Да! Здравствуйте! Слушаю вас! – приветливо проговорила она в трубку, отчего-то уверенная, что звонят именно они, Таечкины родственники. Тем более номер в окошке мобильника высветился совсем незнакомый.

– Здрав-ствуй-тье… – зарокотал в ее ухе уже знакомый голос Генриха. – Вы меня прошу извинить, я очень волноваться…

– Ой, да я и сама волнуюсь, что вы! Вы Генрих, да?

– Да, да…

– А меня зовут Наташа! Наташа Петрова! Это я звонила в студию, когда передача шла! Я Таечке… ой… то есть я вашей бабушке уже сказала, что вы нашлись! Она… она вас ждет… Вы когда приедете?

– Да… Да, мы купили уже билет… То есть два билет… Я и моя мама.

– А билеты на самолет или на поезд?

– Да, да, на самолет! На сегодня рейса нет, только на завтра. Рейс двести пятьдесят шесть.

– Так. А время?

– Сейчас, один момент… Девять часов пятьдесят две минуты.

– Ага… Погодите, я соображу, в котором часу вы будете здесь… Вам из Москвы лететь два часа, плюс разница во времени… Это получается два часа пополудни… В общем, все хорошо, Генрих! Завтра после обеда вы уже увидите свою бабушку! Только учтите – она совсем старенькая и не видит ничего. И с постели давно не встает. А так, в общем, в памяти и в сознании… Генрих, а вас встретить?

– Нет, нет, не встретить. Мы сами приедем. Вам не надо беспокоиться. Мама не хочет, чтобы вам беспокоиться. Она говорит, ей так лучше. Нам нужно только уточнить адрес. Здесь написано – переулок Липатьевкий, дом двадцать шесть, квартира пятьдесят четыре. Это есть правильный адрес? Переулок – это есть улица так называться?

– Да. Это есть правильный адрес. Скажете таксисту, он привезет.

– Спасибо, Наташа. До встречи.

– Ага. До встречи…

Зажав мобильник в руке, Наташа вернулась на кухню, распахнула окно, долго стояла, вдыхая в себя призрачную прохладу июньского вечера и пытаясь унять волнение. Потом протянула руку, снова включила чайник, усмехнулась нервно – попьет она сегодня, наконец, чаю или нет? Или не хочется ей уже никакого чаю? А может, лучше спать лечь? День завтра предстоит трудный… Да, нужно же еще бабушке позвонить! Как это она про бабушку-то забыла? Надо, чтоб они с Тонечкой тоже завтра сюда приехали…

– Да, Натка! Ну, что там у тебя? Ты же перезвонить обещала! Я тут волнуюсь, жду… – обрушился на нее из трубки тревожный бабушкин голос.

– Ба… Ты сейчас сидишь или стоишь?

– Ну, сижу… Да говори уже, копуша окаянная! Вечно загадки какие-то загадываешь!

– Бабуль, ты не поверишь, но у нашей Таечки дочь отыскалась…

– Иди ты! Но этого же не может быть, Натка! Ты что? Откуда ты это взяла?

– А вот и может! Представляешь, я вечером пришла на кухню чаю попить, включила телевизор, а там передача идет, которую ты все время смотришь… Ну, с шукшинской дочкой которая! И представляешь, я сижу и ушам своим не верю…

Наташа торопливо и взахлеб начала воспроизводить словами только что пережитые ею события, не давая бабушке вставить ни слова. И вдруг замолчала, услышав сдавленный то ли стон, то ли слезный бабушкин всхлип:

– Ой, Натка… Да что же это… А Таечке… Таечке ты об этом сказала?

– Ну да… Конечно, сказала! Я сразу же к ней и помчалась! Да я бы все равно не утерпела! Ты что, такая новость…

– Ой, не надо было…

– Да почему?!

– Да потому! Иногда человеку счастливую весть труднее пережить, чем горькую. Надо было ее как-то подготовить, что ли… А ты, наверное, как обухом по голове! Знаю я тебя…

– Ничего себе! Я же еще и виновата!

– Да ладно, ни в чем ты не виновата… А Таечка твои новости как восприняла?

– Она… Она просто заплакала, и все… Я думала, она обрадуется! А потом говорит мне – иди домой… Представляешь?

– Эх ты, Натка! Надо было сначала мне все рассказать… Когда они приедут, немцы эти?

– Завтра, примерно часа в два здесь будут. Ба, да ты не волнуйся! Я тоже здесь ночевать останусь, присмотрю за Таечкой.

– Ничего себе не волнуйся! Да я теперь всю ночь спать не буду. Ладно, пойду валерьянку пить… Завтра мы с Тонечкой приедем. Пока, Натка…

Обиженно отбросив телефон на кухонный стол, Наташа потрогала рукой чайник – остыл уже… Ладно, бог с ним. Не судьба ей, наверное, сегодня чаю попить.

Осторожно ступая по коридору, она подошла к двери в Таечкину комнату, прислушалась. За дверью было так тихо, что она не решилась эту тишину нарушить – пусть Таечка спит. У нее завтра тоже трудный день.

Уснула она сразу, как только улеглась в мамину постель. Будто провалилась в знакомое с детства облако маминых духов. И сны всю ночь снились хорошие, розовые, детские. И мама была в этих снах красивая, молодая, и бабушка еще не старая, и Таечка присутствовала резвой сухонькой старушкой, убегала от нее по полю за горизонт… Она ее догоняла, а Таечка все убегала… Обернется, погрозит ей пальчиком – не беги, мол, не надо! – а она все бежит за ней, бежит…

Проснулась она рано, как от толчка. Организм был выспавшимся, сам себе потянулся каждой косточкой, потребовал действий. Рука тоже сама по себе нащупала на прикроватной тумбочке мобильник, в окошке которого обозначились два пропущенных ночных вызова. Оба от Саши. Что ж, уже хорошо! Потерял ее, значит. Волновался, звонил. А время-то – всего половина восьмого! Аккурат на работу успеть можно. Можно было и не ехать, конечно, позвонить и отпроситься законным образом, в конце концов, у нее для этого настоящая уважительная причина имеется… Но отчего-то ее сильно потянуло поехать. Включилось внутри нечто вроде тревожного механизма, завыло сиреной – давай, давай, вставай, одевайся! И побыстрее, побыстрее! Тебя там, на работе, новости ждут…

Она так и залетела в коридорчик своего офиса – запыхавшись. И нисколько не удивилась, увидев в дверях приемной вытянутое испугом лицо Аллы Валерьяновны. Значит, не зря тревожная интуиция ее в спину сюда гнала.

– Наташенька, как хорошо, что ты пришла! У нас тут такое, такое… Прямо и не знаю, как тебе сказать!

– Что случилось, Ал Валерьянна?

– Анна твоя погибла!

– Как… То есть как – погибла…

– Ой, да мы и сами ничего не понимаем! Утром позвонили из милиции, спрашивают про девушку в красном платье… Ее машина сбила на тротуаре, около дома, а в сумочке бумаги были, письма какие-то на нашем фирменном бланке… Слушай, а какая у Анны фамилия, ты не помнишь?

– Фамилия… Н-нет… Я не… Я не понимаю… Я вообще не знаю ее фамилии… Но как же так, Алла Валерьяновна?