Заснула г-жа Можаева довольная собой и жизнью. Она уже знала, что будет делать в понедельник: снова отправится в интернет-кафе, возьмет самую большую чашку капучино и неторопливо примется заказывать по интернету интересные книжки на английском языке. Те, которые еще никогда не переводились на русский. Что-нибудь современное и актуальное. Она даже знала, что будет с нею послезавтра: она поедет на работу, отдаст больничный и попросит расчет. Леха доходчиво объяснил ей, что совместное проживание с ним никоим образом не ограничивает ее свободу. По крайней мере в том смысле, в каком Люся ее трактовала пару дней назад — как право на ошибку. Мол, такую милую альпинистку он за собой хоть на Эверест дотащит, будь у нее хоть обе ноги сломаны, 180 килограммов живого веса и полное отсутствие зарплаты.

И Люся решила не упускать такого шанса. Не то чтобы она хотела проверить силы своего напарника, но… Ведь в конце концов она же позволит себе только одну эту маленькую слабость — не работать! И больше ничего! Честно-честно!

* * *

Заявившись в турагентство в понедельник почти в пять вечера с двумя коробками конфет «Коркунов» и пачкой чая «Твайнингс», Люсенька гордо прошествовала к столу Надежды Петровны.

— Вы уже поправились? — с осуждением спросила г-жа Безбородова, даже не поздоровавшись.

— Совершенно, — кивнула Люсенька, положила перед нею больничный и отправилась в свой уголок.

Г-жа Можаева вытащила из принтера чистый лист и села писать заявление «по собственному желанию». Зазвонил телефон, и Люся автоматически схватила трубку.

— Добрый день! — выдала она стандартное приветствие.

— Если он, конечно же, добрый! — раздался на том конце знакомый нахально-требовательный голос.

— А! Господин Упоров! — узнала Люся. — Какие проблемы? Мне кажется, вы уже должны были вернуться из Шарм-эль-Шейха. Надеюсь, остаток отдыха прошел нормально?

— Вполне, вполне, — затарахтел мужик. — Помните, вы мне обещали вернуть деньги за беруши?

— Да, — без всякого удовольствия вспомнила Люся.

— Так вот, когда я могу за ними к вам подъехать?

— Боюсь, что уже никогда. Я здесь сегодня последний день работаю. Вы где живете? — спросила г-жа Можаева, понимая, что легко отвязаться от «особого клиента» не удастся— ему легче заплатить.

— Улица Черняховского, а что? Вы хотите привезти мне их на дом? Это было бы круто! — понял ход Люсиной мысли Упоров.

— Да уж, действительно чудесно! Мне бы так — деньги ни за что на дом возили! — согласилась Люся. — Мы с вами почти соседи. Вы поздно спать ложитесь?

— Сегодня очень поздно. Я жду звонка из Америки. Разница во времени, знаете ли.

— Волшебно, — отрезала Люся. — Диктуйте адрес и ждите в районе полуночи.


Когда заявление об уходе легло на стол к Надежде Петровне, с ней чуть не стало дурно.

— Как? В такой момент? Люся, как вы можете? — хватала она воздух ртом. — Вы хорошо подумали?

— Лучше не бывает, — заверила Люся. — Я выхожу замуж. За одного очень хорошего человека.

— Не может быть! — донесся голос Галины Сергеевны, которая, по-видимому, прислушивалась к разговору г-жи Можаевой и г-жи Безбородовой с самого начала. — Люська! Давай я тебя поздравлю! Рассказывай!


Галина быстро зажала г-жу Можаеву в кофейном уголке и принялась выспрашивать подробности ее личной жизни. Наконец, когда узнала все, что ей надо и не надо было знать, Галина всплеснула руками:

— Какая ты счастливица, что увольняешься, Люся! А то у нас тут какое-то массовое сумасшествие просто в твое отсутствие развернулось!

— Что такое? — полюбопытствовала г-жа Можаева.

— Представляешь, на позапрошлой неделе отправили мы батальоны этих новообразовавшихся парочек в романтические путешествия, а на той неделе — шквал звонков из-за границы. И парни звонят, и девчонки. И чего, ты думаешь, они хотят? — Галина затянула театральную паузу.

— Продлить свой отдых, я полагаю, — догадалась г-жа Можаева. — Просят пролонгировать отель и все такое?

— Если бы! — молитвенно возвела руки к небу Галя. — Так нет же! Они все спрашивают, мол, нельзя ли двухместный номер сменить на два одноместных? А некоторые вообще интересуются, нельзя ли обменять билеты на более ранний срок. Представляешь?

— Да уж, — недоуменно согласилась Люся. — Чего-чего, а этого не ожидала. И что — прямо все-все с такими странными просьбами звонят?

— Не все, но много! Как они меня замучили своими звонками. Особенно когда девки звонят — это просто умереть и не встать. Ну зачем они мне объясняют, что не могут больше жить в одном номере с «этим чудовищем». Мне совершенно все равно, что ее парень хоть и с нужным знаком, но не полностью соответствует ее представлениям об идеальном спутнике жизни! Не вышлю же я ей замену! Я уже тут как психотерапевт практически работаю.

— В смысле?

— В том смысле! Одной дуре тут как-то полчаса объясняла, что если единственное, что ее не устраивает в женихе, — это его манера читать в сортире, то она счастлива должна быть.

Люся только хмыкнула в ответ.

— Ну да! — возмущенно продолжила Галина. — И вот из-за таких мелочей они там и собираются разбежаться по разным углам. А другая — тоже хороша — закатила истерику из-за того, что ее парень, видите ли, страшный зануда и за весь отпуск не сказал ни про кого постороннего и ни про что вообще ни одного доброго слова, а просто поливает всех помоями. И что здесь страшного, скажите на милость?

— Я бы такое, честно говоря, тоже не смогла вынести, — призналась Люся.

— Это просто такой критический ум! В этом есть своя прелесть, — не сдавалась Галька. — Если уж очень раздражает, на крайняк — оберни все в шутку, преувеличь так, чтобы ему самому стало смешно на себя. Глядишь, и исправится. Он, например: «Кухня в этом ресторане отвратительная, и скатерти грязные». А ты ему: «Ага, и у официанта нос картошкой. И мухи в котлетах какие-то мелкие, да? И посетители какие-то мерзкие и злобные, правда? Особенно вон тот тип в красной рубашке. Прямо по лицу видно, что ничего хорошего у него на уме нет». Он начинает озираться: что за тип? А ты ему раз — ив зеркале его самого показываешь в красной рубашке. И смеешься так — заразительно.

Галина попыталась изобразить заразительный смех, так что Люся не выдержала и тоже рассмеялась.

— Простая вы Галя такая, вас послушать — так прямо нет у мужчин никаких недостатков. Бери любого на улице — ив загс тащи.

— Нет, ну бывают, конечно, отдельные экземпляры, — не согласилась Галя. — Вот, например, звонила мне тут одна. Говорит, ее кавалер как выпьет — так сразу начинает на весь отель горланить одну и ту же песню «По полю танки грохотали», пока не осипнет. Вот с этим я не знаю, как бороться.

— Пить не давать, — по-простому предложила Люся.

— Невозможно, — отрицательно покачала головой Галина. — Мужика легче кастрировать, чем уговорить совсем не выпивать. Поверь мне на слово. Это безвыходная ситуация. Бедную девочку от этих грохочущих танков уже тошнит.

— Да, — согласилась Люся. — Тяжелый случай. Тут только одно может помочь: если эту песню споет Боря Моисеев вместе с хором гомосексуалистов и пару раз ему видеоклип прокрутить. Тогда его точно от этой песни тошнить станет.

— Не факт, но идея неплохая, — рассмеялась Галина. — Вижу, что к семейной жизни готова.


Сорок минут спустя в Люсином углу уже громоздились четыре объемных пакета с различной ерундой. Со стен исчезли все «режущие глаз» плакаты и картинки. А в кофейном уголке закипал чайник и стояли вскрытые конфеты. Большой пьянки по поводу своего увольнения Люся решила не устраивать.

Уже уходя, Люся вдруг обернулась и подошла к Овсиенко.

— А ваша жена по-прежнему в церковном хоре поет? — спросила она.

— Она им руководит! — уважительно поднял палец к потолку Владимир Викторович.

— Вы знаете, у меня к вам будет небольшая просьба, — прошептала она на ухо бывшему сослуживцу. — Я, знаете ли, сама не бываю в церкви и не очень люблю туда ходить. Передайте, пожалуйста, своей Татьяне записочку — пусть она свечки за упокой поставит, ладно? Я вам сейчас списочек напишу.

— Хорошо, — согласился Овсиенко.

И Люся нацарапала на маленьком листочке: «раба Божья Екатерина, раба Божья Елена». Потом подумала и дописала: «и Щапа». Хотя сначала хотела написать «и невинно убиенная Щапа». Но передумала: вдруг Овсиенко какие-нибудь вопросы задавать начнет? Сложила бумажку вдвое и сунула ее Владимиру Викторовичу.

— А что за имя такое — Щапа?

— Это… это восточное, — нашлась Люся. — Но она тоже очень хорошая была.

— Крещеная? — настороженно спросил Овсиенко.

— А если нет — то нельзя? — испугалась Люся.

— Можно, по-моему. Скорее всего можно, — кивнул ей Овсиенко. — Кстати, если вы со своим «хорошим человеком» венчаться надумаете — милости просим. Танюша вам такие там песни устроит, что закачаетесь. Так что вы подумайте!

— Спасибо, — поблагодарила г-жа Можаева и отправилась обниматься на прощанье с Галиной Сергеевной и Надеждой Петровной.

Надежда Петровна попрощалась с Люсей крайне холодно, что, впрочем, г-жу Можаеву не очень-то и расстроило.

— А где Митя, опять в посольство поехал? — несмотря ни на что дружелюбно поинтересовалась Люся у матери Безбородова.

— Он в больнице, — не очень-то охотно буркнула та. — В очень хорошей ситуации ты нас оставляешь, дорогая. Ленки нет, Митька в больнице, и тут еще ты со своим замужеством.

— Ну извините, — соблюла политес г-жа Можаева. — А что с вашим сыном?

— Да не знаю, безобразие какое-то. У него на груди как-то все опухло, болит. Потом говорит: вижу все как в тумане. Поехали в больницу. Какая-то инфекция, ему уколы делают, вакцину. В общем, чувствует себя довольно скверно. Причем, поганец, скрывал от меня. У него это все считай две недели назад началось, а он мне — ни слова. А мне же и не видно — он всегда в футболке ходит. Пожаловался, когда уже совсем плохо стало.