Имоджин кивнула, дожевывая последний кусочек вкусного деревенского бекона.

— Это единственный способ почувствовать, что норовистая лошадь тебе покорна, — сказала она, направляя вилку ему в нос. — В юбке это невозможно, потому что поневоле прижимаешь обе ноги к одному боку. Вы, мужчины, скажете, что так надо для защиты нашей женственности. Вздор! Чтобы не дать нам обскакать вас на охоте, вот зачем! И поэтому же вы хотите видеть нас на выдохшихся клячах, ползущих как улитка. Спасибо Всевышнему, что твой отец не захотел видеть, как я сломаю себе шею ради сохранения моей давно забытой и никогда не оплакиваемой непорочности. Это еще одна причина, почему мужчины выходят из себя, когда мы ездим верхом как положено, а не так, что задница смотрит не на тот конец лошади.

Виконтесса заулыбалась, обнажив прекрасно сохранившиеся белые зубы, и подмигнула сыну.

— Ты только посмотри на него, Саймон! — Она кивнула на Робертса. — Он краснеет, как стыдливая девушка. Не думала, что у него есть уши. Три раза в день он стоит здесь с каменным лицом, пока мы набиваем себе животы.

Саймон украдкой взглянул на слугу, чья кожа от воротничка до корней огненно-красных волос сделалась цвета свеклы.

— Робертс, я прихожу к выводу, что еще одна прибавка к твоему квартальному жалованью не помешает.

— Да, милорд, если вам угодно. До тех пор, пока ее сиятельству не будет угодно отправиться домой. Если только вы не возражаете.

— Ты балуешь слуг, Саймон, хотя каждый день читаешь газеты. Сегодня в стране множество ливрейных лакеев не имеют работы. — Даже отчитывая сына, виконтесса ему улыбалась. — Но не будем обсуждать плачевное состояние английской экономики послевоенного периода. Оставим это до другого раза.

Она подмигнула Саймону, понудив его возвести глаза к небу, так как он хорошо знал, что за этим последует.

— Ну, я ухожу? — внезапно сказала Имоджин, что заставило Робертса тотчас выскочить вперед, чтобы подхватить ее зашатавшееся кресло, когда она встала.

Имоджин не отказывала себе в удовольствии проверить, кто из них двоих окажется быстрее. Робертс проявлял замечательную стойкость. Но временами, когда он пребывал в легкой дремоте, Имоджин все же подлавливала его, поскольку их соревнование находилось еще на раннем этапе и он не вполне привык к ее проискам.

— Какие планы на вечер, дорогой? — спросила она, поворачиваясь, чтобы покинуть комнату. — Я полагаю, отправишься на эту скучную вечеринку к леди Бессингем? О Боже, до чего же глупая женщина! Опять примется лопотать о проклятых манерах. Вероятно, я задремлю к середине ужина, а до того уроню нос в пудинг. Хорошо бы сначала куда-нибудь прокатиться. Небольшая прогулка пойдет мне на пользу. Если только ты не побоишься, что тебя увидят вместе с твоей скандальной матерью.

Саймон поднялся вместе с Имоджин — обнаружив при этом отменную реакцию, хотя и уступив Робертсу добрую секунду, — и поцеловал мать в щеку.

— Почту за честь, мэм, — искренне сказал он. — Мой экипаж к вашим услугам. Я буду у подъезда ровно в пять.

— А до этого? — спросила Имоджин, внимательно и лукаво оглядывая сына. — Видно, у тебя есть какие-то планы на это время. Возможно, ты хочешь приобрести обивочный материал для экипажа? Насколько мне известно, пули сыграли злую шутку с бархатом на сиденье.

— Так кто из нас более щедр к слугам, мама? — спросил Саймон, уверенный, что либо Хардвик, либо грум сообщили ей об инциденте и что каждое их слово было хорошо оплачено.

Имоджин пожала своими довольно внушительными плечами:

— Ты мой единственный сын. Я делаю то, что должно делать матери, Саймон. Теперь объясни, кто и почему в тебя стрелял. И какого дьявола ты ему позволил?

Саймон протянул руку и поспешил увести мать из утренней гостиной в коридор, несомненно, к большому облегчению Робертса. Ошеломленный слуга сразу вздохнул и привалился к буфету.

— Мама, поведай мне, что ты уже знаешь, а я доскажу остальное. Хорошо?

— Прекрасно, — иронически закивала Имоджин. — Из тебя нужно выдаивать информацию по каплям, как я и предполагала. Так вот, мне известно, что ночью, пока ты находился в каком-то злачном месте, в твоей карете спрятался злоумышленник. Кстати, ты проигрался. Не настолько, чтобы разориться, но достаточно, чтобы сделать тебе замечание. Итак, на полдороге до «Лесничего» вы остановились. Каким образом, не знаю, но ты убедил своего похитителя позволить тебе повернуть карету. В это время произошла короткая драка, во время которой прозвучат единственный выстрел, и налетчик беспрепятственно ускакал.

— Не совсем беспрепятственно, мама. Мне удаюсь завладеть пистолетом.

— Как будто это что-то меняет! И пожалуйста, не перебивай! Я слышала также, что тот негодяй вскочил на ждавшую его лошадь с ловкостью циркового акробата из цирка Астли. Хотя, я полагаю, мой осведомитель употреблял несколько иные выражения. Стыдно, Саймон! Ты был пьян? Сколько же потребовалось выпить, чтобы какой-то разбойник получил над тобой превосходство! Но если это не бренди, тебе нет оправдания.

— Она ударила меня деревянным башмаком по голове, — сердито пробормотал Саймон и через секунду пожелал забрать свои слова обратно. Имоджин остановилась посередине длинного коридора, выложенного черно-белой плиткой, и, широко раскрыв глаза, посмотрела сыну в лицо. У нее были удивительные глаза — синие, еще не начавшие блекнуть от времени. Сейчас в них странным образом сочетались недоверие и откровенная насмешка.

— Она? Это что, новый вид развлечения? Женщины-разбойницы? Бог мой, как забавно! Как же я в свое время об этом не подумала!

— Возможно, рано или поздно ты пришла бы к этому, если бы отец не укротил тебя и не отвел к алтарю… в нежном возрасте двенадцати лет. Вот откуда взялись твои пятьдесят. Как видишь, мама, я запомнил. Но если вернуться к теме, то у тебя нет повода для беспокойства. Крошка, как выяснилось, охотилась совсем за другим человеком и довольно мило извинилась за причиненное неудобство… перед тем как попыталась размозжить мне голову ботинком. Я думаю, она не станет больше меня беспокоить. Эта юная, достаточно образованная, судя по речи, девушка сейчас, вероятно, уже возвращается в свою деревню и благодарит провидение, что избежала ареста. И наверное, сожалеет обо всем происшедшем.

— Ты сказал, что девушка, это отчаянное создание, кого-то преследовала… Так это не был случайный акт жестокости в целях грабежа? Она выполняла некоторого рода миссию?

— Похоже, так. — Саймон пошел дальше, и матери пришлось идти вместе с ним. Он повел ее к лестнице, чтобы скорее освободиться и заняться намеченным делом. — И на меня произвела сильное впечатление ее решимость. У этой юной мисс довольно много общего с тобой, мама. В самом деле, она так же неистова и слегка непристойна, но вместе с тем необычайно привлекательна. Должен признаться, я получил даже некоторое удовольствие от ее атаки. Не смотри на меня так, мама. Я прекрасно понимаю, что сам себя дразню, полагая, что она сейчас на пути в свой Суссекс или куда-то еще… при том, что ее миссия осталась невыполненной.

— И ты собираешься охотиться за этой девушкой, не так ли, Саймон? — спросила его мать, поднимаясь на первую ступеньку. — Хочешь ее выследить? Спасти от нее самой? — Она повернулась и посмотрела вниз, на своего сына, словно богиня Юнона в чересчур нарядном капоте.

Саймон тяжело вздохнул.

— Ну все, мама…

— Нет, не все. Ты собираешься ехать за ней, не так ли?

— С жаждой мести, дорогая моя, — многозначительно произнес Саймон, когда дворецкий протянул ему шляпу и трость. — Спасибо, Эмери, — сказал он, нахлобучивая шляпу, и ловким движением прокрутил трость, прежде чем сунуть под мышку. — Я намерен преследовать ее для возмездия, мэм, — повторил он сквозь стиснутые зубы и улыбнулся. — Забавная вещь даже для меня. Вот так. Теперь ты довольна, мама?

— Я не уверена. А когда ты найдешь ее? — Имоджин продолжала допытываться уже совершенно серьезно, как будто только что увидела в сыне нечто, всегда ею подозреваемое и вызывающее тайный страх. — Что потом, Саймон?

— По правде сказать, не имею ни малейшего представления, — честно признался он.

— Я вижу… — забормотала виконтесса так тихо, что ее сын с трудом улавливал слова. — Она молодая, интересная, она достаточно хорошо говорит. Пытается показать, как он разгневан, но глаза улыбаются, даже когда он осыпает ее проклятиями. Она, вероятно, из вполне приличной семьи, приемлемой по меньшей мере. О, будь они неладны — та булочка и та ветчина! Мне придется голодать до конца дня! До конца недели! Осталось совсем мало времени, теперь это ясно.

— Мама, что с тобой? — спросил Саймон с некоторой озабоченностью и положил руку ей на плечо. Чтобы суматошная и громогласная Имоджин сделалась вдруг такой серьезной? Это так на нее не похоже! Слышать ее тихое бормотание было так же необычно, как увидеть утку, летящую задом наперед через Серпентайн[5]. — Что ты там бормочешь?

Имоджин прижалась щекой к руке сына.

— Ты ведь любишь меня, Саймон? Любишь мои чудачества, мои в чем-то дерзкие манеры и простую речь. Тебе нравится, что я горой стою за верховую езду, так же как, я убеждена, и твоя налетчица, не правда ли?

— Я обожаю тебя, и ты это знаешь, — сказал Саймон, только чтобы прекратить разговор.

— Обожаешь, — повторила виконтесса, тяжко вздыхая, как будто он разочаровал ее до глубины души. — Так же, как всех тех пустышек, которые флиртуют с тобой и хихикают из-за своих вееров. Я знаю, что это утомляет тебя сверх меры. О, Саймон, ты думаешь, я не понимаю?

Саймон убрал руку и распрямился.

— Мама, подобные умозаключения только вредят твоему здоровью, — твердо произнес он. — Я хочу разыскать эту дуреху, чтобы спасти ее, пока она не создала себе еще больших трудностей. Тогда ее казнят на виселице, и это навсегда останется на моей совести. Только поэтому я стремлюсь разыскать девушку, мама. Кроме того, я желал бы представить ее Арману. Вот и все.