— О чем? — уныло протянул Людовик, направляясь к столу и занимая место напротив хозяйки, признавая тем самым свою полную ей покорность.

— В стране, где все идет не так, как надо, тему для разговора, мне кажется, найти не трудно. Лично я хотела бы узнать, каковы ваши отношения с королевским двором и с парламентом.

— Плохи и с тем и с другим. С тех пор, как я вернулся из Блено, народ продолжает носить меня на руках, чего не скажешь о судейских. Эти крючки приняли меня весьма холодно и даже позволили себе задать несколько неприятных вопросов относительно моих отношений с испанцами!

— А вы воображали, что эти отношения никого не касаются, кроме вас? И что же вы им ответили?

— Отправил куда подальше! Слишком много воли дали этим судейским, и теперь они ею злоупотребляют!

— Могло ли быть по-другому? Когда власть достается трудно, она особенно сладка, — произнесла Изабель задумчиво.

Погрузившись в размышления, она замолчала, а принц, залюбовавшись ею, не прерывал молчания. Бог мой, до чего же хороша! В роскошном, слишком строгом, на его взгляд, платье Изабель походила на идола в кумирне.

— Оставим пока в стороне парламент, — наконец заговорила Изабель, — и поговорим о дворе. Вернее, о короле и королеве. Как они вас встретили? — И видя, как он помрачнел, добавила, понизив голос: — Неужели до такой степени холодно?

— Отвратительно! После дежурных любезностей я начал перечислять свои претензии, но меня сразу же оборвали. Мне не дали закончить! Меня не выслушали!

— Постойте! Постойте! Мне кажется, я ослышалась! Или вы в самом деле говорили о своих претензиях?

— Да, именно так! Вы услышали меня правильно!

— В таком случае у меня складывается впечатление, что ваш светлый разум затмился, раз вы позабыли, к кому вы обращались! Во-первых, с дежурными любезностями не приходят к венценосцу! Вы пришли к Его Величеству королю, а не к своему знакомому или приятелю!

— Не смешите меня! Какой еще венценосец? Мальчишка! И пока еще не коронованный!

— Тем не менее он король! Вы знаете, что во Франции король всегда на троне, и помазание только обновляет его связь с Господом! Но мы сейчас не об этом! Так что же вам сказал король?

— Ничего! Он просто повернулся ко мне спиной. Говорить пришлось королеве. Она мне и ответила, если ее слова можно назвать ответом.

— И что же это были за слова?

— Королева была откровенно раздражена, упрекала в непомерной гордыне, которая толкает меня посягать на трон, сметая все на своем пути. Тут я прервал ее и напомнил, что главным моим желанием было избавить Францию от Мазарини. Она заговорила на октаву выше: «Мазарини! Мазарини! Вы только о нем и твердите! Он в изгнании, скитается неведомо где, как зачумленный, вместе с челядью и родней, лишившись крова и имущества! Вам этого мало? Чего вы еще хотите? Его головы?» И только я собрался ответить, как заговорил король, он не дал мне и слова сказать. «Кардинал — мой министр! Я один имею право решать его судьбу! Я не только не отдам вам его головы, но без малейших колебаний призову обратно, если вы и ваши сторонники доведете меня до крайности!» Тут я повернулся и ушел. Вот и все мои отношения с королем и королевой!

— Вам можно только позавидовать, — насмешливо заключила Изабель. — Из вас вышел бы замечательный посол, монсеньор! Если затевать войну с соседом, то посылать нужно только вас, и война разгорится в тот же миг. Вы явитесь с обнаженной шпагой в одной руке и зажженным фитилем в другой, и все мирные голубки в ужасе разлетятся. Право, мне иной раз приходит в голову мысль, уж не…

Она хотела сказать «не сумасшедший ли вы?», но вовремя остановилась, вспомнив, какой ужас внушает принцу мысль о безумии. И не без оснований. Одна из его прабабок запомнилась такими оргиями, какие может устраивать только безумица. Его теща была форменной сумасшедшей, и болезнь ее была главной причиной, по какой он не желал брака с юной племянницей кардинала де Ришелье. Людовик страшился за свое потомство… Изабель проглотила вертевшееся на языке неуместное слово и заменила его гораздо более изысканным оборотом:

— Уж не склонны ли вы трактовать все слишком по-своему?

— Что вы имеете в виду?

Изабель не стала обращать внимания на жесткий тон вопроса и продолжала:

— Существуют некие данности. Король он, а не вы. И в этом между вами очень большая разница.

— Не нахожу! Мы оба Бурбоны, он и я!

— Но не вы внук Генриха IV, и к этому различию чувствительны все, даже самые непросвещенные жители этой страны. В общем, если я правильно поняла, то вы в дурных отношениях с судейскими, и в еще более худших со двором. Подведем итог: что принесло бы вам удовлетворение и, по вашему мнению, соответствовало бы вашему достоинству принца Франции?

— Жезл коннетабля. Он дал бы мне преимущество перед любым другим принцем крови при командовании армией.

— Черт побери! Однако вы требуете немалого!

— Он принадлежит мне по праву! Я в родстве с королем, и я самый великий полководец нашего времени.

— Уверенности в себе вам не занимать! И по праву! Но что вы скажете о союзе, который был заключен вами с испанцами? Жезл с королевскими лилиями не предназначен для того, чтобы украшать им испанскую армию! Думаю, этот жезл, как Экскалибур[3], способен по собственной воле укрыться в скале и недвижимо лежать там в ожидании достойного героя.

— Я говорю с вами о серьезных вещах, а вы мне рассказываете какие-то сказки!

— Сказки воистину кладезь мудрости. Жезл коннетабля — это все, что вам нужно для душевного покоя?

— Издеваетесь, что ли? Вы, похоже, забыли, что мы с братом были несправедливо заточены в тюрьму! Я считаю, что регентша должна возместить нам это и принести извинения. Считаю, что соратникам, сражавшимся вместе со мной, тоже нужно воздать по заслугам!

— И во сколько вы оцениваете их заслуги?

— Сто тысяч ливров де Немуру и столько же де Ларошфуко!

— Де Ларошфуко? А красота госпожи вашей сестры, несравненной богини, для него недостаточное вознаграждение?

— У него сожгли замок. И это не единственная потеря, которую он понес.

В самом деле, список требований был так длинен, что Изабель чуть было не заснула во время чтения, а принц перед тем, как начал его читать, предупредил, что не позволит себя прерывать. Изабель его и не прерывала, и он дочитал свои требования до конца, и, когда закончил, она только вздохнула:

— Станови́тесь испанцем, монсеньор! Это вы сможете сделать и сделаете быстро!

— Вы считаете, что я прошу слишком много?

— Вы не просите, вы требуете! И требуете масло, молочницу, которая его сбивает, и корову, которая дает молоко! Удивляет меня, что вы не потребовали ко всему впридачу еще и голову Мазарини. Но, наверное, потому, что его нет во Франции.

— Вот тут вы ошибаетесь! Он вернулся во Францию вместе с небольшой армией наемников, которая в его отсутствие находилась уж не знаю под чьим началом, потому что регентша…

— Нет больше регентши!

— Вы меня задергали, Изабель! Потому что королева-мать не может обойтись без своего любовника, и она вернула его тайком и прячет, а где, мне неизвестно. Вот почему мой список так длинен: я надеюсь выманить волка из леса и поймать его. Как только он станет моим заложником, я получу все, что хочу, и тогда просто-напросто выпущу его в городе Париже. Это будет конец. Толпа растерзает его, а если что останется, вздернет на первом попавшемся дереве. И тогда во Франции воцарится порядок.

На этом с разговорами за ужином было покончено. Крайне озабоченная, Изабель объявила, что очень устала. На самом деле ей необходимо было хорошенько подумать. Принцу пришлось смириться с разочарованием, получив на прощание поцелуй. В этот вечер Изабель не хотела, чтобы принц у нее засиживался, и она сумела его ласково выпроводить, и он пообещал непременно навестить ее завтра, чтобы узнать, «не чувствует ли она себя лучше». Вот, чего принц не умел, так это скрывать свои чувства: было совершенно ясно, что он имеет под этим в виду. Ох, как не любил принц заниматься своим туалетом и хотел немедленно получить награду за свою жертву: да, он подстрижет ногти! Но надо торопиться! Ведь они вырастают так быстро!

Как только Людовик ушел, Изабель спустилась в сад, чтобы подышать немного воздухом. Поначалу она собиралась устроиться с ужином в саду, но побоялась, что полутьма и сладкий аромат роз так растревожат ее дорогого гостя, что ему не понадобится даже ее ободряющей улыбки, и хочет она того или нет, она лишится в этот вечер одного из самых своих красивых платьев…

Изабель прошлась по дорожке и села на свою любимую скамью. И тут вдруг в саду появилась Агата, она мчалась, подобрав обеими руками юбки, чтобы не наступать на них, но в темноте не видела хозяйку и негромко окликала ее.

— Я здесь, — отозвалась Изабель. — Что еще случилось? Господин принц что-то у нас забыл?

— Нет. На этот раз это господин герцог де Немур. Я напрасно ему повторяла, что госпожа герцогиня отдыхает, он оттолкнул меня и полетел вверх по лестнице! Я подумала было, не позвать ли мне на помощь лакеев, но потом решила бежать к вам!

— И правильно сделали! Честно сказать, только его нам и не хватало.

Изабель поспешила в дом и остановилась внизу у дубовой лестницы. Стояла, сложив на груди руки, и ждала, когда наверху прекратится хлопанье дверей, которые открывали и закрывали. Наконец она услышала тяжелые мужские шаги по лестнице и, когда де Немур появился на нижней площадке, спросила:

— Могу я узнать, что вы там искали?

Гость испустил вздох облегчения, которым, казалось, можно было бы надуть корабельные паруса. Успокоило его, без сомнения, платье Изабель — пышное и вместе с тем очень строгое. Но успокоился он преждевременно: во взгляде молодой женщины блистали молнии.