Когда Лена закончила третий курс, а он к тому времени закончил аспирантуру и не без помощи будущего тестя (правда, номинальной) устроился в этот свой НИИ, встал вопрос о свадьбе. И тут Леночка, неизвестно когда повзрослевшая и выросшая, выкинула фокус. У нее оказался другой жених, лохматый и очкастый студент-историк, а Сергею она сказала, что очень уважает его, очень благодарна ему за все, но они так долго дружили и она так привыкла к нему, что он стал ей как будто братом. Неприятный был момент в его жизни. Мама с папой горой стояли за Сергея, но теперь не феодальные времена, и Леночка настояла на своем, сообщив для убедительности, что у них скоро будет внук и переигрывать уже поздно.

Неприятный был момент, но кое-что и упрощал в жизни. По правде говоря, Сергей побаивался тогда жениться, не очень ему хотелось этого. Он видел на примере многих своих приятелей, как, женившись, человек быстро обрастает заботами, как они, бедняги, разрываясь между работой и устройством быта, между кандидатской и детской молочной кухней, между производственными проблемами и проблемой колготок, очень быстро из жизнерадостных спортивных парней превращаются в мешковатых и вечно озабоченных отцов семейства. Из их интеллигентной холостой компании этим не слишком завидным путем уже отправились многие. Так или иначе, он устроил свое холостое житье и обставил очень удобно. В своем НИИ он считался завидным женихом, и многие девушки были бы не прочь пойти за него, но он не торопился. Он отнюдь не искал идеала — он в него просто не верил. Все женщины были для него более или менее одинаковы, и он твердо знал, что, когда понадобится, он просто выберет себе одну из них. Он понимал, что когда-нибудь все равно надо женится, но намечал это годам к тридцати пяти. Тогда он упрочит свое положение и тяготы быта не так будут давить на него. Он умел все рассчитывать, у него всегда все получалось именно так, как задумано. За редким исключением. С Леночкой, например…


Когда утром следующего дня он проснулся, Нина уже гремела на кухне сковородками. Оттуда доносился запах жареного, а запахов из кухни он в комнату не допускал, всегда плотно закрывал дверь во время готовки. Но Нина, конечно, этого не знала.

— Эй ты, приключенец, вставай! Завтрак готов, — весело сказала она, услышав, как он завозился.

Он встал, прикрыл дверь в комнату, а для свежего воздуха открыл балконную дверь. А когда после душа, свежий и бодрый, он вошел к ней на кухню, завтрак был уже на столе. Он заметил, что хлеб нарезан толстыми ломтями, по-деревенски, и яичницу с салом он не любил. Но ничего не сказал Нине, ел и нахваливал. Приятно все-таки не возиться у плиты самому, а съесть завтрак, приготовленный хорошенькой женщиной. Нина была спокойна и чуть насмешлива, как вчера, она как будто уже освоилась в своей роли, в ней незаметно было неловкости или смущения. «Не впервой, наверное» — мимолетно подумал он, и эта мысль неприятно задела. Когда Нина встала к мойке помыть посуду, он игриво обнял ее сзади, но получил по рукам так же решительно, как и вчера. Морщась, потер ушибленное запястье, но счел за благо не напоминать ей, что, проведя эту ночь в одной постели, они как-никак гораздо ближе знакомы, чем вчера.

День обещал быть жарким, безоблачным, и ему пришло в голову поехать за город искупаться. Они быстро собрались и отправились на Рублевский пляж. Народу в воскресный день уже с утра было много. И голубой простор водохранилища, и белые острые паруса яхт, скользящие по нему, и плеск воды, и гомон купающихся, и яркое солнце, и бравурная музыка над пляжем — все настраивало на бодрый, веселый лад, хотелось двигаться, бегать, резвиться. Нина плавала на удивление хорошо, и они заплыли очень далеко, так что к ним, разгневанно хрипя мегафоном, помчался спасательный катер с другого конца пляжа, но они, повернув к берегу, поднажали и примкнули к купающимся у берега прежде, чем катер настиг их.

— Ты классно плаваешь, — сказал Сергей, когда они вышли из воды.

— Я выросла у моря.

— Ах да, — сказал он. — Таганрог ведь на Азовском море… Ты хохлушка? — спросил он. — В тебе есть что-то украинское.

— У меня бабка была хохлушка. А я казачка — из донских казаков у меня отец.

— Я тоже как будто бы из вольных казаков, — сказал Сергей. — Только это преданья старины глубокой.

— Что-то не похож ты на казака, — с сомнением сказала Нина. — Ты какой-то типичный москвич.

Они расстелили на песке одеяло и легли погреться на солнышке неподалеку от компании, азартно игравшей в волейбол.

— А чем ты занимаешься в своём Таганроге? — спросил Сергей.

— Это тебе знать ни к чему.

— Что-нибудь секретное? Работаешь в госбезопасности?

— Да ничего секретного, но тебе это знать ни к чему. В приключении должна быть таинственность.

— И фамилию не скажешь?

— И фамилию не скажу.

— Ах да, — вспомнил он, — у тебя ведь скоро будет другая фамилия.

— Может, будет, а может, и нет… — сказала она как-то врастяжку. — Это я еще погляжу. — И тут же быстро встала, потянула его за руку. — Пойдем поиграем в волейбол.

5

В понедельник Нина собрала чемодан и сказала, что «приключение» кончилось, что она благодарит его за гостеприимство, но ей надо отправляться на семинар, что там она встретит своих коллег и будет жить с ними в гостинице. Сергей упрашивал, умолял, потом запер дверь и ключ положил в карман, сказав, что не выпустит ее, пока она не оставит чемодан и не даст слово вечером вернуться к нему. В конце концов она уступила. А сам он смотался в НИИ и договорился с начальством, что всю неделю будет работать в библиотеке и в институте не появится. Он позволял себе «пофилонить» иногда, зная, что потом все наверстает. Вечером Нина вернулась к нему, а он приготовил прекрасный ужин. Они выпили немного и никуда не пошли. Смотрели «Женитьбу Фигаро», и весь вечер просидели перед телевизором, как семейная пара, прожившая вместе немало лет.

Так и зажили, мирно и уютно. Нина сама хозяйничала на кухне, готовила ему вкусные борщи и котлеты, а однажды даже постирала рубашки. Он с удовольствием видел, что хозяйничает она умело, хотя и не с той педантичной аккуратностью, к которой он сам привык. Она разбрасывала по квартире свои вещи, подолгу оставляла немытую посуду на столе, она нарушила в его квартире тот абсолютный порядок, который он для себя установил, но он терпел и, зная, как она не любит ничего похожего на критику, ни слова ей не говорил. Возвращаясь с семинара, она заходила в магазин за продуктами, но денег, как он ни настаивал, у него не брала. «Я самостоятельная женщина, — заявила она — У меня есть свои деньги». Она так и не сказала ему, что у них за семинар и чем она вообще занимается, и он перестал расспрашивать. Он лишь узнал случайно, в какой гостинице остановились ее коллеги, — это была незнакомая гостиница где-то на Преображенке. Его она тоже не расспрашивала о работе. Он сам кое-что рассказал, нажимая на большую важность своей «фирмы», на ее причастность к спутникам и лунникам, но это не произвело на нее особого впечатления. Она охотно слушала его рассуждения о жизни, хотя частенько иронически воспринимала их и умела при случае съязвить. Они говорили о фильмах, о книгах, и Сергей обнаружил, что она довольно начитана. Правда, Мандельштама и Бальмонта она не читала, но зато очень неплохо знала Пушкина и Толстого и судила о прочитанном довольно свободно и самостоятельно — она была единственная женщина из его знакомых, которая не возмущалась тем, что сделал Толстой из Наташи в финале «Войны и мира», а считала, что он правильно написал.

В отсутствие Нины он пытался работать, то, сидя дома, то в библиотеке, но без особого успеха — мысли были не о том. Уже с утра, лишь только закрыв за ней дверь, когда она отправляляась на семинар, он начинал ждать ее возвращения. Как-то в ее отсутствие забежал Сема и, увидев ее туфли в прихожей, духи и помаду у зеркала, сказал предостерегающе: «Смотри, парень, женит она тебя на себе!» — на что он только усмехнулся. Сема звал его в одну интересную компанию, говорил, что Витька привез из-за рубежа потрясные диски, а Валера достал «Лолиту» Набокова. Но ему не хотелось никуда идти, не хотелось никакой «Лолиты». Уходя, Сема сказал: «Хороша, не спорю, но простушка. И учти, глупость легче совершить, чем исправить. Я знаю, что говорю — сам эту глупость совершил один раз».

Сергей считал, что хорошо знает женщин, но оказалось, что это не совсем так. Кажется, Стендаль сказал, что никогда не разберется в женщинах тот, кто их часто меняет — чтобы узнать их по-настоящему надо прожить лет десять с одной. Сергей знал женщин доселе лишь с той стороны, которая его интересовала, и умел добиться от них того, что ему было нужно. Но, кроме, этого, он мало их знал. Нина была проста, естественна, не хотела и, кажется, не умела притворяться, но он плохо ее понимал. Неясно было, что кроется за ее поступками и суждениями, ее нелегко было определить. Легкомысленная она или нет?.. Стыдливая или нет?.. Умная или нет?.. Много она знала мужчин или нет?.. Простая или нет?.. На все эти вопросы можно было ответить и «да» и «нет». Его как-то напрягала эта неопределенность, неясность. Раньше он, наоборот, не любил разгадывать характер партнерши, не любил, когда слишком личные отношения мешали, усложняя любовную связь. Ему хотелось стандарта с легким разнообразием (блондинка — брюнетка, полненькая — худенькая, страстная — нежная и т. д.). Может быть, оттого, что его женщины слишком торопились выказать себя, характером они его мало интересовали. А Нина интересовала, но в ней он многого не понимал. Но при этом чувствовал, что она-то его понимает, или думает, что понимает, что в нем ничего загадочного нет. Он вполне ощущал, что, хотя она ему все время уступает, инициатива в общем-то принадлежит ей, и Нина крепко держит ее в своих руках, не прилагая к этому особых усилий. Другим женщинам он не старался показать себя в самом лучшем свете, чтобы не возбуждать слишком сильного желания женить его на себе. Ему обычно хватало и того, что видно с первого взгляда: красив, интеллигентен, умен, общителен, умеет жить. Но Нине он хотел больше понравиться, он хотел, чтобы она заметила в нем что-то еще, что отличает его, ставит выше других. Женщины ему льстили. Он привык, что они восхищаются его умом, его успехами, его ладным тренированным торсом, его неутомимостью в любви. Он и от Нины ждал похвалы, но она будто этого не замечала или просто не придавала значения. Наконец он спросил как-то в постели: «Я тебе нравлюсь?»