В первую минуту им показалось, что Си-Измаила нет в комнате. Но вот навстречу им поднялся высокий человек, перед тем сидевший, скрестивши ноги, на вышитой подушке.

Де Коломбель был поражен – он привык видеть Си-Измаила в европейском платье.

– Вы простите, что я принимаю вас здесь, – сказал Си-Измаил, по-европейски подавая ему руку. – Это час аудиенций, и я не хотел заставлять вас ждать.

Де Коломбель представил Кассили как заведующего рудниками в округе Эль-Кантара.

Кассили с любопытством присматривался к Си-Измаилу. Он слыхал рассказы о том, как умирающий бен-Алуи спешно вызвал сына в глиняную деревушку. Что шептал старый аскет сыну – это осталось для всех тайной, но с этой минуты Си-Измаила не видали больше ни в Алжире, ни в Париже.

В лице Си-Измаила прежде всего привлекали внимание его глаза – чистого и холодного голубого цвета. Казалось, вся магнетическая сила, которая чувствовалась в этом человеке, сосредоточилась в узких зрачках.

Мальчик-флейтист проводил де Коломбеля и Кассили в отведенное им помещение. Хотя Си-Измаил выразил сожаление, что не может предоставить своим гостям европейского комфорта, жаловаться им было не на что. Две смежные комнаты были обставлены удобно, а толстые стены умеряли жару. В узкие, как в приемной, окна доносился снизу гул голосов, жужжание вроде того, какое бывает в классе.

Выглянув в окно, де Коломбель увидал внутренний, с выбеленными известью стенами дворик, под аркадами которого разместились, поджавши ноги, молодые люди, громко и монотонно декламировавшие. Это была «зауйя» – школа, в которой окрестная молодежь за счет Си-Измаила обучалась теологии и философии. Гул голосов приятен был слуху, как жужжание пчел над пряно пахнущими цветами в знойный летний день. Оно клонило ко сну.

За завтраком, превосходно приготовленным и поданным, Си-Измаил расспрашивал о своих парижских и алжирских знакомых; когда он справился о м-м де Россиньоль, де Коломбель поспешил воспользоваться случаем.

– Она провела зиму в Алжире, а сейчас вернулась в Париж. Кстати, она просила меня передать самый нежный привет вашей маленькой питомице Мабруке. Как ей живется?

– Она здорова, благодарю вас.

Си-Измаил взялся за графин и наполнил стакан Кассили.

– Здесь она?

– Она уехала – уехала погостить. Я передам ей привет вашей сестры… Итак, вы говорите, граф, что, по вашим предположениям, в окрестностях Мак-Магона должна быть железная руда?

Де Коломбель не настаивал – слишком круто был переведен разговор.

Он спрашивал себя, что же сталось с свободолюбивым ребенком, который должен был за это время превратиться в женщину, с девочкой, красота которой тогда уже волновала его воображение? Неужели Си-Измаил, под влиянием внезапно проснувшегося фанатизма или унаследованной от предков ревности, заточил эту певчую птичку, как только она расправила крылышки? Мабрука была не только красива, у нее был живой ум, была смелость.

Неужто Си-Измаил пытался превратить ее в одну из тех кукол, которые наполняют дома арабов и единственное назначение которых – рожать своему господину детей? Де Коломбель вспомнил: говорили, будто старый бен-Алуи взял в жены ирландку потому, что хотел иметь сына с высоко развитым интеллектом, но что она никогда не переступала порога его гарема после той ночи, когда он на руках перенес ее через этот порог и обрек на жизнь под покрывалом.

Враждебное чувство к Си-Измаилу шевельнулось в душе де Коломбеля. Нечто в этом роде он испытал мальчуганом, когда на его глазах один крестьянин подрезал крылья и выколол раскаленной иглой глаза жаворонку. Было что-то общее между жаворонком и девочкой Мабрукой.

Он был уверен, что Мабрука не уехала, что она где-то здесь, за обожженными солнцем глиняными стенами этого таинственного дома пустыни. Что за человек Си-Измаил? Что заставило его бросить богатую беспечную жизнь для того, чтобы стать полубогом в глазах суеверных погонщиков верблюдов и жителей далекого оазиса?

После завтрака Си-Измаил повез своих гостей осматривать новый артезианский колодец.

– Какая ирония судьбы, – говорил он дорогой, – французы рыли здесь землю упорно, забрались на огромную глубину и, потеряв надежду найти воду, прекратили работы. А затем явился араб, растративший почти все свое состояние на танцовщиц, купил за несколько сот франков клочок земли с заброшенным колодцем, пробуравил еще фута на три и наткнулся на воду.

ГЛАВА II

Прошло два дня. Си-Измаил покорил сердце Кассили, открыв ему доступ в свою богатую библиотеку, с книгами на арабском и персидском языках. Коломбель был предоставлен самому себе.

На второй день вечером он вышел пройтись на площадь; его нагнал молодой флейтист, который, как успели заметить французы, неотступно находился при их хозяине. Поравнявшись с де Коломбелем и невнятно пробормотав несколько слов, он всунул ему в руку сложенный листок бумаги.

Коломбель развернул его и прочел не совсем правильно написанную по-французски записку:

«Прошу вас, месье, прийти повидаться со мной. Милый месье Помпом, приходите, для меня это вопрос жизни и смерти. Рашид проводит вас к артезианскому колодцу, где я буду ждать вас около 9-и часов. Не надо говорить, что я писала вам, меня убили бы. Приходите, приходите, милый месье Помпом.

Мабрука».

Ему сжало горло. «Помпом» было прозвище, данное ему сестрой, когда они были малышами. Мабруке оно понравилось, и она скоро привыкла называть де Коломбеля этим прозвищем.

Он обернулся к юноше.

– Ты – Рашид?

– Да, сиди.

– Могу я доверять тебе?

Флейтист покраснел.

– Сиди… – начал он.

– Ты один из учеников «зауйи»?

– Да, сиди.

– Как же тебе удается сноситься с одной из жен марабу?

Мальчик выдержал его взгляд, не сморгнув, потом смело рассмеялся.

– Известно ли тебе, что я друг Си-Измаила?

– Любовь сильнее дружбы.

– Я не люблю.

– Зато я люблю, сиди! – воскликнул мальчик звенящим голосом.

Это было так неожиданно. Если Рашид любит Мабруку, почему он устраивает ей свидание с другим мужчиной?

– Ты любишь женщину – из дома марабу?

Мальчик вскинул голову.

– Я люблю марабу, люблю больше самого себя. Я учусь, чтобы служить ему впоследствии. Он мой учитель, мой отец.

– А… Мабрука?

– Женщина! Что такое женщина? Я хотел бы, чтобы она ушла, потому что она всегда подле него. Потому что он советуется с ней, потому что он нежен с ней. Он забывает, что она женщина. Он обращается с ней так, будто она сын его. Он научил ее многому такому, чего женщине вовсе незачем знать.

Де Коломбель не узнавал мальчика. Глаза его горели огнем фанатизма.

– Не сын ли ты Си-Измаила?

– У него нет сына, сиди. Но я мог бы быть его сыном. Никто не умеет так петь, так декламировать, как я. Он выделяет меня, он любит меня… но он учит и эту женщину…

В тоне его была горечь, за которой чувствовалась ребяческая зависть.

Все это выходило за пределы понимания де Коломбеля.

– Прекрасно. Жди меня на площади в половине девятого, ты проводишь меня к колодцу. Женщине передай, если тебе это удастся, что я исполню ее просьбу.

После обеда Кассили с Си-Измаилом занялись изучением редчайшего персидского манускрипта – одного из сокровищ библиотеки. Де Коломбель, сославшись на необходимость заняться делами, прошел к себе, положил в карман револьвер и никем не замеченный вышел из дома. Ночь была безлунная, но звезды светили ярко. Выйдя за ворота, де Коломбель остановился и тяжело перевел дух. Приключение не особенно радовало его: не хотелось быть втянутым в интригу с туземной женщиной, да еще с женщиной, принадлежавшей к семье влиятельного вождя секты, с которым французское правительство хотело поддерживать дружественные отношения. Но, с другой стороны, де Коломбель был по происхождению бретонец, и всякая романтика имела для него неотразимую прелесть. На площади из тени выступил Рашид.

Де Коломбель молча последовал за ним. Было душно. Подавленное настроение все больше овладевало им. Они шли узкой уличкой по направлению к западным воротам. Бедная кофейня, посещаемая лишь неграми да погонщиками верблюдов, бросала одинокое пятно света на мостовую. Там пели носовые крикливые голоса. Рашид остановился, прислушиваясь.

Де Коломбель терпеть не мог туземной музыки: он не улавливал в ней ни ритма, ни гармонии. Странная мелодия, под аккомпанемент глиняного барабана, раздражала его.

– Что это? – нетерпеливо спросил он.

– Сиди, это песня о джиннах – джинны, духи зла, не любят ее. Сочинил ее святой марабу, сын бен-Азуса. Хорошо, что мы слышим ее, это к счастью…

Но в эту минуту в кофейне раздался крик, музыка оборвалась. Рашид бросился в кофейню.

Немного погодя, он вышел очень мрачный, и они снова пустились в путь. Пройдя несколько шагов, Рашид остановился и зашептал.

– Сиди, там в кофейне… барабан упал наземь и треснул. Это плохой знак. Лучше нам повернуть обратно.

Де Коломбель рассмеялся:

– Нет, мы должны идти.

Они вскоре миновали кладбище. Уже слышно было журчание воды в желобе и отводной канаве. А вот и колодец, и в тени вышки две женские фигуры, с ног до головы закутанные в черные покрывала, – видны одни глаза.

Одна из женщин – та, что была потоньше, черная тень с звенящими браслетами, – бросилась де Коломбелю навстречу.

– Помпом! Ты! – воскликнула она. Молодой человек схватил протянутые к нему руки; его сразу поразило, какие они хрупкие и маленькие, чуть побольше детских ручонок. – Ты рад, что видишь меня? – спросила она на ломаном французском языке.