Зазвонил телефон. Агеева выпрямилась, взяла трубку.

— Павел Иванович, — резко перебила главного редактора, отсекая банально льстивые комплименты в свой адрес. — Три года назад вы делали репортаж о сожжении книг перед мэрией. Где видеокассета? Вы знаете, что все материалы обо мне должны хранить до моего особого распоряжения.

— Естественно, Валерия Петровна. Храним.

— Где кассета с этим репортажем?

Осетров засопел в трубку и… замолчал. Агеева терпеливо ждала, когда у главного редактора прорежется голос. Наконец в трубке послышалось глухое покашливание, а потом и осторожный вопрос:

— А что случилось, Валерия Петровна?

— Похоже, проблемы со слухом возникли, — раздраженно бросила Агеева. — Я спросила вас, где эта кассета?

— В сейфе редактора отдела новостей. Это его, так сказать, епархия.

— Вы уверены, что она там?

— А вы думаете, что… что кто-то может воспользоваться ею именно сейчас? На финише предвыборной кампании?

— Хорошо, что вы правильно понимаете ситуацию, Павел Иванович. И отдаете себе отчет, каковы будут последствия, если кто-то воспользуется этим материалом в интересах определенных лиц. Будьте добры, немедленно привезите мне эту кассету. В мэрию. Я жду.

— Извините, Валерия Петровна… — Осетров снова замялся, будто хотел что-то сказать, да не знал — как.

— Я слушаю вас! — гневно крикнула Агеева, теряя терпение.

— Разумеется, я привезу, привезу, но дело в том, что редактор отдела новостей сейчас в городе, снимает сюжет для вечернего выпуска. А ключи от сейфа у него. Как только он появится, тут же и привезу. Тут же, Валерия Петровна, не мешкая ни секунды.

— Я жду, — Агеева бросила трубку.

Почему-то она не сомневалась, что кассеты в сейфе телестудии уже нет.

3

За окном плавали в сыром, холодном воздухе голые ветви старого каштана. На одной из них вот уже много дней трепыхался потемневший, скрюченный лист. Сколько ветер ни дергал его, не мог сорвать, висел как пришитый!

— Несгибаемый, — пробормотал Андрей Истомин. — Умер, но не сдался.

Он сидел за своим рабочим столом, задумчиво помешивая ложечкой горячий чай.

— Что ты сказал? — встрепенулась Маша Лобанкина, секретарша главного редактора.

Она сидела напротив за другим столом, хозяин которого был на задании, и влюбленно смотрела на Истомина, прижав ладони к своей чашке с чаем — в кабинете редактора отдела новостей было прохладно.

— Да так, просто… — пожал плечами Андрей.

— Ну, это самая настоящая умора, — затараторила Маша. — Звонят и требуют прислать съемочную бригаду! Не желают больше жить на улице Шверника, решили переименовать во 2-ю Подгорную. Очухались во мраке! Мы так и не поняли, почему во 2-ю Подгорную, а не в 1-ю Брежневскую или 3-ю Горбачевскую?

Андрей уставился на стройную девушку в голубых джинсах и длинном свитере. Двадцать два года, папа председатель горсовета, учится заочно в Ростовском университете, работает секретаршей. Получит диплом, станет корреспонденткой, а чуть позже и редактором отдела. Вполне благополучная девчонка. Добрая, ласковая, как котенок… Глупенькая, правда. Но какие ее годы? Наберется ума…

— Ты слишком юная дама. Поэтому и не знаешь, что эта улица раньше называлась 2-й Подгорной, потому что — под горой.

— Да ты что?! — Маша с удивлением посмотрела на него, всплеснула руками. — Ой, какой ужас! А твои подчиненные, Демченко и Смирнов, думали сенсацию привезут. Помчались как угорелые… Прежде возвращали улицам старые названия, а теперь наоборот? Оказывается — ничего подобного, никакой сенсации.

— Они тоже молодые ребята, — мрачно сказал Андрей.

— Ты чего такой хмурый, Андрюша? — Маша подошла к нему, нежно поцеловала в щеку, присела на край стола.

— Биоритмы пошаливают.

— У тебя всегда проблемы с биоритмами. Ты говорил, что из-за них от тебя ушла жена…

— Не ушла, а выгнала меня, — поправил Андрей. — Убеждать журналиста заняться коммерцией — гиблое дело. А если он еще и кандидат в мастера спорта по боксу — и опасное. Проще выгнать его, что она и сделала. Это самый надежный способ решения семейных проблем — выгнать. Учти на будущее.

— Обязательно учту. А сейчас я просто рада, что она тебя выгнала и ты, после десяти лет жизни в большом городе, вернулся в наш Прикубанск. Я отлично помню, как ты в мае первый раз появился на студии. По-моему, Богаченко первый понял, что руководить тобой невозможно, и сбежал.

— Не сбежал, а открыл свое фотоателье. Кстати, очень популярное теперь в Прикубанске.

— Все равно, я рада, что ты стал редактором, это правильно и справедливо. И вот что я тебе еще скажу, Андрюша: мне жутко нравятся твои биоритмы. Если бы они не пошаливали, жил бы ты себе в Краснодаре, и мы бы никогда не встретились!

— Маша, ты бы вернулась к себе, а то шеф разозлится, объявит выговор. К тому же мне интересно, что он скажет о тексте моего завтрашнего репортажа.

— Так уж и интересно?

— Да нет, честно говоря, не очень. Осточертела вся эта суета, какие-то выборы… Ну, какое мне дело до того, что некая дама станет скоро депутатом Государственной Думы? Что-то изменится в моей жизни от этого? Нет. Тогда почему я должен сочинять идиотские тексты и ждать, когда шеф созреет, чтобы высказать свои замечания? Надоело… — Андрей махнул рукой.

— Это погода, — заговорщически подмигнула Маша. — Ужасная, дрянная погода. И еще то, что я уже неделю не была у тебя. Мне так нравится там… И твоя мама такая симпатичная женщина, и, по-моему, я ей тоже нравлюсь. А тебе? А ну-ка, живо признавайся, любишь меня или уже нет?

— Ну, Маша, пожалуйста… — досадливо поморщился Андрей.

— Нет, признавайся! — Маша наклонилась к нему, обняла, прижалась щекой к его плечу. — А не то я открою окно, и…

— Выбросишься со второго этажа?

— …и ты замерзнешь тут, вот! И не проси потом, чтобы я отогрела тебя! Ну, правда, Андрюша, давай сегодня завалимся к тебе и устроим вечеринку на двоих, а?

В это время задребезжал внутренний телефон. Маша притворно ойкнула, спрыгнула со стола и побежала к двери. Но там остановилась, глядя на Андрея.

— А я тебя предупреждал, — усмехнулся он и взял трубку. — Да, Павел Иванович. Нет, она заходила на минутку, но я отправил ее в монтажную. Да, хорошо.

Маша послала ему воздушный поцелуй и скрылась за дверью. Андрей встал и направился следом за ней.

Когда он вошел в секретарскую, Маша уже сидела за своим столом и, лукаво улыбаясь, показывала большим пальцем на тяжелую дверь.

Павел Иванович Осетров, высокий, худой мужчина лет пятидесяти, с длинным носом и жидкими, тщательно прилизанными волосами на затылке, мельком взглянул на вошедшего, нервно взмахнул рукой и приказал: — Садись, Истомин.

— Не понравилось, Павел Иванович? — спокойно спросил Андрей.

— Текст ужасный, — скривился Осетров. — Какого черта тебе вздумалось ехидничать по поводу того, какую радость для народа представляет эта встреча, как он ждет и надеется, что она закончится благополучно?! Для кого?

— Для народа, — смиренно пояснил Андрей.

— Не валяй дурака, Истомин! — заорал Осетров. — Ты что, не понимаешь разницу между сюжетом о неисправной канализации и последней предвыборной встречей кандидатов с общественностью города?!

— Ну, хорошо, — разозлился Андрей. — Не нравится вам вступление, переделаю. Давайте конкретно по тексту, а то и ваше вступление не блещет оригинальностью.

Получилось грубовато, сам не ожидал такого. Действительно, биоритмы не в порядке.

— Конкретно позже, — главный пропустил мимо ушей очевидную колкость подчиненного. — Сейчас важно другое. Только что мэр звонила… Ей срочно нужна кассета, репортаж о том, как она книги сжигала три года назад. Ты должен знать об этой кассете. Богаченко, когда уходил, наверняка предупредил обо всем.

— Гениальная акция! — усмехнулся Андрей. — Видел я этот репортаж, Агеева там бесподобна. Символ революции. Хочет, чтобы мы прогнали сюжет в качестве предвыборной агитации?

— Хочет, чтобы кассета лежала у нее на столе. И не дай Бог, если она потерялась! Головы тебе не сносить, Истомин.

— Куда она денется из сейфа, — пожал плечами Андрей. — Принести?

— Бегом! Ты копии делал?

— А как же! И копии, и плакаты с призывом: голосуйте за нашу Пассионарию! Она в Думе еще не то сожжет! Пассионария — значит пламенная, Павел Иванович.

— Перестань ерничать, Истомин! — Павел Иванович грохнул кулаком по столу. — Дело очень серьезное. Немедленно принеси мне кассету!

— Слушаюсь!

Через полчаса Андрей в задумчивости сидел на полу перед грудой видеокассет, Маша со скорбно-испуганным видом стояла рядом.

— Влипли, — прошептала она. — Теперь жди этот сюжетик из Краснодара или даже из Москвы. Покажут перед каким-нибудь сериалом, смотрите, мол, кого в Думу выбирать собираетесь… И начнут искать виноватых. И найдут…

— Смотри-ка, соображаешь.

— Ну, чего ты сидишь, Андрюша? — в голосе Маши послышались слезы. — Не представляешь, какой кошмар теперь начнется? Валерия ни за что не простит нам такое…

— Да пошла она, эта Валерия!.. Тоже мне, начальница великая выискалась! Только и слышно: Валерия, Валерия! Черт возьми, так не хотелось на службу тащиться. Как чувствовал, что день будет отвратительный.

— Ты всегда недолюбливал ее, Андрюша. Но почему?

— А за что мне ее любить?

— Ну как же… Она замечательный руководитель, умница! Да просто красивая женщина.

— Красивая — это ты, Машуня, — оттаял Андрей. — А она — монстр! Женщина и власть — вещи несовместимые.

— Ты прямо женоненавистник какой-то, — обиделась Маша.

— Нет, не так. Я ненавистник женовласти. Ну, представь себе, вот я пошел в лес. Навстречу мне волк или медведь. Что я делаю? Убегаю или хватаю дрючок и пробую отбиться. Все ясно. А вот навстречу выходит грациозная лань и направляется ко мне. Я — рот до ушей, любуюсь. А она копытом — бац! И нет у меня зубов. Потом еще раз — бац! И нос в лепешку. Кто бы мог подумать? Вылечился, опять пошел в лес вместе с тобой. Навстречу грациозная лань. Мне бы надо прятать тебя от этой бандитки или палку схватить, чтобы отбиться, но ты же засмеешься или обидишься: мол, женоненавистник! Такие дела.