– Я? – удивилась Катя, хотя только что думала о том, что им не стоит больше встречаться.

– А разве нет... – проговорил он без особого вопроса в голосе. – Я и сам подумал, что... В общем, ты догадываешься... Но ведь... любовь не спрячешь в дальний ящик стола. Мне никуда от нее не деться, и я... готов... лишь бы ты согласилась...

То, что он сказал, было не очень понятно Кате, но она точно знала, что не пара хирургу Кривицкому. Она, ничем не примечательная девушка с улицы, которая вела к заводской проходной, не очень-то была парой и Герману, но хотя бы совпадала с ним возрастом. С Виталием Эдуардовичем ее разнило все. И тем не менее она почему-то сказала совсем не то, что должна была:

– Я люблю тебя, Виталий... И мне тоже от этого никуда не деться...

Он, резко наклонившись, приник к ее губам и долго-долго не мог оторваться. Катя вынуждена была оттолкнуть его руками, сказать:

– Иди... но только... возвращайся, пожалуйста... хоть иногда...

Он кивнул и быстро ушел из квартиры. И тут же, проснувшись, заплакал Гришенька.

* * *

Так началась связь Кати с отцом погибшего мужа. Она называла ее преступной и, расставшись с Виталием, строила планы, как возьмет себя в руки и мужественно откажется от него. Но дни шли за днями, а расстаться друг с другом они не могли. Связь была тайной, Катя наотрез отказалась обнародовать ее. Ей чудилось, что в их маленьком городке люди непременно будут сбегаться со всех улиц, чтобы поглазеть на них, моральных уродов. Но шила в мешке не утаишь. Однажды к Кате в читальный зал зашла старший библиотекарь Раиса Константиновна Симонова со взрослого абонемента и задушевным голосом сказала:

– Катюшенька, мне очень нужно с вами поговорить.

– Я вас слушаю, Раиса Константиновна, – с готовностью отозвалась Катя, потому что решила, что речь пойдет о подклейке старых книг, о чем не раз говорила заведующая.

– Понимаете, дело сугубо конфиденциальное, я не хотела бы, чтобы кто-нибудь... Ну... вы понимаете?

Катя не понимала, хотя было совершенно очевидно, что речь пойдет не о книгах. Она на всякий случай испугалась, и не напрасно.

– Что случилось? – спросила заметно дрогнувшим голосом.

– У вас, конечно, ничего! – ответила старший библиотекарь, особенно напирая на местоимение «вас». – Вы совершенно напрасно заволновались! У вас как раз все в порядке!

У Кати упало сердце. Она решила больше ничего не спрашивать. Пусть Раиса Константиновна сама все скажет. И та сказала:

– Понимаете, Катенька, моему мужу... только прошу вас – ни-ко-му... ему надо оперировать простату... Да, он, к сожалению, уже не молод... Так вот, я хотела попросить вас, Катюша, чтобы вы составили нам протекцию... Словом, если бы Валерия согласился прооперировать сам Виталий Эдуардович, наша благодарность, поверьте, не имела бы границ...

Катя похолодела. Хорошо, что у нее была возможность собраться с мыслями, так как к ее рабочему месту подошел читатель и спросил «Справочник молодого рабочего» за прошлый год. Катя отошла к стеллажам и дрожащими пальцами вытащила из общей массы нужный читателю справочник. Пока записывала книгу в формуляр, смогла придумать глупейшую фразу, которую из себя и выдавила, когда парень отошел со своим справочником к читательским столам:

– Почему вы решили, что я могу вам в этом как-то помочь?

Раиса Константиновна посмотрела на нее взглядом, в котором одновременно читалось и восхищение и презрение, и заговорщицким тоном произнесла:

– А кто же еще, как не вы, Катенька? Все же знают, что у вас с главврачом нашей больницы есть некоторые отношения...

– Нет! – некрасиво взвизгнула Катя, выдавая себя целиком и полностью и не обращая внимания на то, что от своих книг подняли голову абсолютно все читатели. – Вы ошибаетесь!! Ничего такого нет, а потому я никак не могу помочь!

Раиса Константиновна поджала свои и без того узкие губы и по-змеиному прошипела:

– Вот уж не думала, что вы откажете. Да про ваши шашни с Кривицким только по радио не передают! Неужели трудно замолвить словечко... тем более что мы вместе работаем и я тоже могла бы посодействовать вам, например... по части прибавки оклада. Я с заведующей на дружеской ноге...

Возможно, если бы старший библиотекарь не унялась, Катя грохнулась бы в обморок, поскольку у нее уже самым отвратительным образом путались мысли и звенело в ушах. Но Раису Константиновну срочно позвали на абонемент, и Катя получила передышку.

– Думаю, мы еще вернемся к обсуждению этого вопроса, – заявила сослуживица, направляясь к выходу из читального зала.

Остаток рабочего дня Катя с ужасом ждала возвращения к обсуждению, но, видимо, Раису Константиновну упорно осаждали читатели, и она не смогла вырваться в читальный зал. А поскольку его закрывали на час раньше абонемента, Катя смогла ускользнуть из библиотеки раньше Симоновой.

Она везла Гришеньку домой из яслей на коляске, которую купил Виталий, и ей казалось, что это на ней написано большими и невидимыми только ей буквами. Катя не стала заходить в магазин, несмотря на то что в доме не было хлеба. Лучше жить без хлеба и... вообще... без всего, чем появляться в людном месте.

Дома Гришенька раскапризничался так, что Катя вынуждена была забыть про все, что ее сегодня беспокоило. А когда выяснилось, что у малыша поднялась температура, даже обрадовалась, что завтра может не пойти на работу. Конечно, ее за больничный лист не похвалят, но зато она несколько дней не будет видеть Раису Константиновну. Поймав себя на этих мыслях, Катя ужаснулась. Вот оно: коготок увяз – всей птичке пропасть! Она уже желает зла собственному ребенку: рада, что заболел! Или все дело как раз в том, что Гришенька ей не родной... Вот если бы был родной...

Когда из больницы пришел Виталий, на Кате не было лица.

– Что случилось? – испугался он. – Что-нибудь с Гришкой?

– Да... он что-то температурит... ты бы посмотрел... – начала Катя, кляня себя за то, что ей очень хочется поговорить о другом.

Кривицкий вымыл руки, осмотрел заливающегося плачем малыша и сказал:

– Ну-у-у! Катенька, возьми себя в руки! Все дети болеют! А у Гришки ничего страшного: чуть покраснело горлышко... только и всего! Дня через три снова будет как огурчик!

И Катя не выдержала. Из глаз потекли слезы. Она не могла понять, кого больше презирает: себя, или Виталия, или, может быть, Раису Константиновну. Она захлебывалась плачем не хуже Гришеньки, и Кривицкий, вконец измученный, вынужден был сказать:

– Катя! Да пожалей ты ребенка! Если будешь так рыдать по всякому пустяковому поводу, заболеешь сама! Что с Григорием тогда делать будем?! В детский дом отдавать?!

Катя тут же прекратила стенания, будто в ней сработал выключатель. Она посмотрела в Герины глаза Кривицкого и сказала:

– Я сегодня узнала, что о нас с тобой судачат на всех углах... только что по радио не передают...

– Я знаю... – отозвался Виталий.

– Знаешь?! – выдохнула Катя. – Знаешь и молчишь?!

– Я не молчу. Я тебе еще раз предлагаю расписаться. Сразу все разговоры стихнут.

– Да ты что!! Они... – Катя в ужасе показала на окно, за которым только и ждали нового повода для сплетен злобные «они». – Они станут говорить, что мы с тобой специально устроили поджог, чтобы всех уморить, а потом пожениться...

Кривицкий, продолжая укачивать ребенка, сказал:

– Но ведь мы-то с тобой прекрасно знаем, что это был несчастный случай... Кошмарный... ужасный... но все же несчастный случай... Дуся, наверное, топила печь, куда-нибудь отлетел уголек, а она, бедняга, не заметила...

Катя с трудом удержалась, чтобы не напомнить ему, что милиция говорила о разлитой по дому горючей жидкости. Видимо бессознательно, Виталий выбросил из памяти то, что не укладывалось в схему несчастного случая. Конечно же Кате стоит молчать о том, какие нешуточные страсти кипели в его доме, пока он оперировал и оперировал, подменяя всех врачей, которых только и можно было подменить.

Виталий положил заснувшего ребенка в кроватку, подошел к Кате, обнял ее, прижал к себе и тихо спросил:

– Так ты выйдешь за меня замуж?

– Я... я не знаю... – ответила она. – Мне кажется, что этого нельзя делать...

– Ерунда! – решительно сказал Кривицкий, подхватил Катю на руки и закружил по комнате. – Я люблю тебя, ты любишь меня, при таком раскладе мы просто обязаны пожениться.

И в этот вечер, и в эту ночь в объятиях любимого человека Катя опять забыла обо всем, что ее тревожило и мешало жить. Она так и не дала согласия стать женой Кривицкого, но он не настаивал. Катя понимала, что это вовсе не потому, что он не слишком этого хочет или чего-то боится. Ему было хорошо и так. Он привык жить как бы вне брака. С Еленой уже давно не имел никаких отношений, а потому ему была глубоко безразлична бумажка со штампом.

Но далеко не безразличной она оказалась партийной организации больницы, в которой работал Виталий Эдуардович Кривицкий. Катя еще сидела дома с поправляющимся Гришенькой, когда к ней вдруг пришел парторг.

– Петр Тимофеевич Сметанин, секретарь парторганизации городской больницы номер один, – по полной программе представился он и спросил: – А вас как по батюшке? Екатерина...

– Георгиевна, – подсказала Катя.

– Так вот, уважаемая Катерина Георгиевна, – опять начал он, сверля карими пронзительными глазами молодую женщину, забившуюся в угол диванчика, – нехорошо живете! Да! – Он обвел руками обстановку комнаты. – То есть тут-то у вас все... как у бар... Да-да, мы знаем, что Виталий Эдуардович, так сказать, княжеского роду... а тут еще и нравственность страдает, понимаете ли... Вы понимаете?

Катя понимала, а потому кивнула.

– Это хорошо, что вы понимаете, а то, боюсь, сам Кривицкий ничего понимать не хочет. Мы с ним уже говорили, по-хорошему, по-партийному... он, хотя и не член партии, но из сочувствующих... так вот он не понимает! А сигналы поступают прямо в письменном виде! И мы же должны как-то на них реагировать?