Люди из убежища обменялись беспокойными взглядами. Молва о дочери Сиуманы, очевидно, обошла все торговые пути, потом достигла Центрального Места, где дождей не было по нескольку сезонов. Но какое отношение к этому имеет Темный Господин?

Но Сиумана, чья душа трепетала от ужаса, а кровь застыла, уже все знала. Все же она шепотом спросила:

— Чем еще ты хвастался, муж?

Он опустил голову:

— Я не мог удержаться и сказал им, что моя дочь красивее, чем само солнце.

Сиумана больно сглотнула и на мгновение представила, какая новая дорога в жизни теперь ее ждет. У нее никогда не будет внуков, и никогда ее благодарная дочь не будет заботиться о ней в старости. Ошитива должна их покинуть, и ничего нельзя изменить.

Повернувшись к девушке, она произнесла строгим голосом, в котором звучали страх и печаль:

— Вот почему они пришли за тобой, дочь моя. Господин возжелал тебя для своего удовольствия.

Тревожный шепот всколыхнул сгрудившееся на краю обрыва племя, а затем в страхе и отвращении они начали отходить от девушки; теперь она стала проклятой.

Сиумана продолжала говорить, хотя знала, что с этой минуты никто и никогда не осмелится произнести имя ее дочери.

— Он соединит свое тело с твоим, которое благословили боги, и таким образом разделит с тобой это благословение.

Сиумана закрыла глаза. Она вспомнила свой давний вещий сон: она видела свою только что родившуюся дочь взрослой женщиной, та стояла голой, только кровь текла у нее по груди посреди незнакомой рыночной площади перед лицом собравшейся толпы. Сейчас Сиумана понимала вещий смысл этого сна.

Ошитива не могла пошевелиться. Она взглянула на воина-ягуара, державшего топор на шее ее дяди. Дядя должен был вернуть солнце из зимнего путешествия. Без летнего солнца кукуруза не взойдет. Подумав о Темном Господине, который спрятался под балдахином, и о том, что он сделает с ней, она задрожала от страха, упала на колени, обняв руками ноги матери.

— Мамочка, пожалуйста, разреши мне уйти с Аоте! Разреши нам покинуть это место!

— Да, — сказал Аоте, и его лицо от гнева налилось кровью. Как смеет другой мужчина забирать его нареченную? Темный ли он Господин или нет, этот принц на троне не должен прикасаться к Ошитиве. — Разрешите мне забрать ее с собой. Они никогда не найдут нас.

В это время внизу под скалой чиновник по имени Мокиикс закричал:

— Ты слишком долго собираешься! Твой Господин приказал тебе спускаться!

А потом на глазах у всех испуганных соплеменников воин-ягуар поднял топор и резко опустил его на шею дяди, отделив голову от туловища.

Люди на скале испуганно молчали. Сиумана посмотрела на Ошитиву и прошептала:

— Дочь, что ты наделала?!

— Мамочка, это не моя вина!

— Посмотрите туда! — закричал Аоте, указывая рукой куда-то вдаль. Все увидели, как несколько воинов-ягуаров отделились от основного войска и подбежали к подножию скалы.

— Они найдут способ, как забраться сюда, — заговорили все, — они доберутся до нас и убьют нас всех!

— Значит, сейчас нам нужно бежать, — сказала Ошитива. — Нам всем!

Но мама подняла дочь с коленей и с грустью посмотрела ей в глаза.

— Ты должна спуститься. Все обязаны платить дань господам, будь то зерно или наши дочери.

Когда плач Ошитивы стал совсем невыносимым, Сиумана, проглотив свои слезы и вспомнив давний вещий сон, произнесла:

— Послушай меня, дочь. Я должна тебе кое-что сказать. Ты была рождена для особой миссии. Я не знаю, какова эта миссия, но ты не можешь не выполнить ее. Ты храбрая девушка. Я знаю это. (Доказательство храброй натуры Ошитивы лежало в трех вертикальных линиях, пересекавших середину ее лба. Она получила их во время ритуала, связанного с наступлением половой зрелости, когда молодые девушки делали на теле татуировки — отличительные знаки их племени. Во время этого ритуала проявлялась также храбрость девушки. Процедура причиняла сильную боль, и если девушка кричала во время ее проведения, она могла опозорить всю семью. Заточенная кость впивалась в нежную кожу и делала надрез, а затем в рану втирали древесный уголь, смешанный с голубой глиной. Потом, чтобы предотвратить попадание инфекции, на рану накладывали припарку из листьев тополя, смоченных в «нектли» — крепком спиртовом растворе. Когда Ошитива проходила этот обряд, она и глазом не моргнула и звука не издала.) — Дочь моя, ты должна идти!

— Мамочка, как можешь ты заставлять меня делать это? — сквозь слезы спросила она.

— Твоя жизнь здесь закончена, — ответила мать, взяв ее лицо в свои руки. — Теперь твоя жизнь в руках богов. Я буду молиться, чтобы мы снова увиделись.

Но Сиумана понимала, что этому никогда не суждено сбыться. Много лет назад сестра ее матери, путешествуя к святым местам в Центральном Месте, была замечена одним из «пипилтинов», правящей знати. Ее схватили и забрали. Больше о ней никто никогда не слышал.

— Нет! — заплакала девушка. Темный Господин под цветным балдахином — лучше умереть! А потом Ошитива почувствовала на себе взгляд своих соплеменников: их глаза молили ее о спасении от воинов-ягуаров, но было в этих глазах и еще что-то — так смотрели они на бедную Ковку, когда та лежала, выздоравливая от полученных ран.

Теперь Ошитива была макай-йо, «нечистая». Это был запрет. Дни в звездном календаре, которые, как считалось, приносили неудачу, тоже назывались «макай-йо». Некоторая запрещенная для употребления пища, например, мясо пустынной черепахи — духовного тотема племени — тоже называлась «макай-йо». Это слово означало также, что у тебя больше нет ни матери, ни отца, ни братьев, ни сестер, ни родственников, ни друзей, и никто не осмелится стать твоим новым другом, накормить тебя или предложить тебе помощь.

Когда жрец начал нараспев зачитывать слова запретов и ритуального очищения и его голос эхом ответил ему, отскочив от каменных стен широкой комнаты, высеченной в скале, Ошитива зарыдала:

— Но это еще не произошло!

Однако она видела по лицам тех, кто отпрянул от нее, что они так не думают, потому что деяние уже озвучено, а чистота ее уже осквернена.

С комком в горле, пересохшим ртом и сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, Ошитива обняла свою мать и отца, поцеловала своего возлюбленного Аоте и уже намеревалась расцеловать всех своих родственников, но они отвернулись от нее.

Испуганная и смущенная, Ошитива бросила вниз веревку и начала спускаться. Уже внизу, у подножия скалы, она замешкалась и подняла глаза наверх, чтобы в последний раз посмотреть в лица ее родных, но чья-то грубая рука схватила ее, связав ей запястья веревками, и потащила к Мокииксу, бросив ее к его ногам. Она упала на колени и задрожала, когда высокопоставленный чиновник встал над ней.

— Это ты девушка по имени Ошитива?

Она молча кивнула.

— Ты — навозный жук под ногами Моего Господина, пылинка в лучах солнца, что радует глаз Моего Господина, но тебя избрали боги, чтобы вселить радость в сердце Моего Господина — Тлатоани из Главного Места, Хакала из Места Тростника, Хранителя Священного Пера, Стража Неба.

Голос Мокиикса добрался до вершины скалы.

— Эта девушка, пыль под ногами рабов, доставит радость Моему Господину Хакалу, или она и все ее племя в грядущий день солнцестояния будут принесены в жертву богам на алтаре крови.

2

Онемев от страха, Ошитива, вместе со всей армией Темного Господина, медленно уходила; ее босые ноги не привыкли ступать по твердым камням мощеной дороги, и она шла хромая и спотыкаясь. Скоро маленькая равнина, на которой раскинулась ее деревня, исчезла из виду, и она уже больше не могла слышать крики и стоны ее семьи в доме на скале. Впереди лежала широкая, мощеная дорога, которую построили Темные Господа. Эта дорога, прямая, как стрела, вела через долины, меж холмов, мимо деревень, наскальных жилищ, селений к Центральному Месту и к неизвестной судьбе Ошитивы.

Впереди процессии ехал Темный Господин: он восседал на своем великолепном троне, который несли на своих спинах сорок рабов, тоже облаченных в великолепные одежды. Ошитива могла видеть только спинку трона, на котором сидел господин, а над троном длинные зеленые перья, украшавшие его головной убор. Приближенный Господина Мокиикса тоже ехал на носилках, но они были гораздо меньшего размера, и несли их только шесть рабов. За ним шли гордые и жестокие мужчины — воины-ягуары, одетые в пятнистые шкуры и несущие щиты и копья с кремневыми наконечниками. Замыкали процессию рабы, которые на спинах несли мешки с провизией, привязанные веревками у них вокруг головы. Более тяжелая поклажа была подвешена на шестах, их держали мужчины по двое с каждой стороны.

Когда величественная процессия проходила мимо селений и деревень, мужчины и женщины в страхе бросали свою работу и падали ниц, закрывая голову руками. Исключение составлял лишь брат-кокопилау, однажды повстречавшийся им на пути. Он шел по дороге, согнувшись под тяжестью мешка, и наигрывал на флейте какую-то веселую мелодию. Удача и благословение брата-кокопилау были так важны, что только ему одному разрешалось не сгибать спины перед Великим Господином.

Ошитива не видела ничего, что происходило вокруг: перед ее глазами стояли слезы Аоте, обезглавленное тело ее дяди и боль в глазах ее матери, когда Ошитива отказывалась спускаться вниз. Ее сердце переполняли непривычные ей чувства — смущение, непонимание, страх и грусть. Как могла родная мать заставить ее сделать это?

Произойдет ли это ужасное событие сегодня же ночью? От ужаса и страха ее затошнило. «Я буду просто лежать здесь, — поклялась она себе, — а он пусть делает свое дело».

Но ведь тогда он не получит удовольствие!

А как понять, что Господин получил удовольствие? Что она должна для этого сделать? Хотя Ошитива была девственницей, она знала, как мужчина и женщина соединяются в любви и желании. Но, может быть, Темные Господа другие? Похожи ли они на обычных людей? Она когда-то слышала, что они частично дикие животные. Но какая их часть животная? Она покрылась холодной испариной и снова задрожала от страха и тошноты.