А вот с Гаем не вышло. Ходили слухи, что он до сих пор любит женщину, из-за которой потерял свое положение, хотя сама женщина уже умерла при родах.

— Нет, Гая он купить не может, Гай свободный гражданин. К тому же они приятели, ведь именно Гаю Порций написал о своем приезде.

— И что хорошего в этом Гае? — пожала плечами Клодия.

Ее раздражало все: жара, невозможность принимать ванну дважды в день из-за нехватки воды, неуступчивость наставника гладиаторов и любование им мужа. Да, хорош, умен, сам прекрасно бьется, но разве он один? Что же боготворить этого зазнайку? Он патриций… Нет, Клодия не верила в подобные сказки! Разве патриций может стать почти гладиатором? Зачем ему вот это — целыми днями на солнце наблюдать за тренировками рабов, тем более не в Риме, а в Помпеях?

После неудачной попытки соблазнить Гая Клодия не раз намекала мужу, что происхождение наставника и его прошлые «заслуги» не мешало бы проверить. Кален говорил, что уже проверил, но жене казалось, что его просто обвели вокруг пальца.

Вообще-то, приезд Порция Постумия поможет проверить ту историю, что рассказывали о Гае, и факты, которые он сам излагал Калену. Если Порций написал о своем приезде Гаю, значит, они и встретиться тоже должны.

Муж покосился на Клодию, с недовольной гримасой наблюдавшую за наставником, и усмехнулся:

— Дар наставничества дали ему боги. Он успевает заметить малейшее движение там, где другие видят только блеск мечей. Различает удары, когда даже самые опытные бойцы слышат лишь звон железа и грубые выкрики. Он не восхищается любым боем, выпадом, атакой или защитой, он видит недостатки.

— Разве он один? — Клодии надоел разговор о Гае, и она просто размышляла, как перевести его на более интересные лично ей темы, например, покупку новых тканей и украшений.

— В Помпеях других нет, да и в Неаполе тоже.

— Надоел мне твой Гай! — наконец откровенно призналась женщина, отшвыривая поданную рабыней чашу с напитком. — Но если Порций Постумий придет к нам, его нужно встретить соответственно, а у нас нет запаса хорошего вина, да много чего нет.

— У тебя будет время все организовать, Порций должен прибыть за четыре дня до августовских ид. Успеешь…

Больше разговор с женой Калена не интересовал, к тому же она удалилась, оставив мужа наблюдать за работой наставника.


Гай прохаживался перед десятком крепких рабов, приведенных с рынка, он уже сказал основное, что касалось пребывания в школе, оставался щекотливый вопрос — женщины. Нет, для гладиаторов он вовсе не был щекотливым, понимая необходимость удовлетворения плоти, Кален, как и другие ланисты, поощрял отличившихся, приводя в школу женщин из лупанария, которые знали свое дело, ублажая гладиаторов профессионально. Школа гладиаторов в Помпеях была едва ли ни основным потребителем услуг красавиц из лупанария. Во всяком случае, самым массовым.

Но один из новобранцев, видно, был женат и интересовался, сможет ли его супруга приходить в школу. Он давал понять, что это будет для ланисты выгодней, не придется платить женщине.

Кален невольно усмехнулся: еще и меч в руки не взял, а уже награду требует. Если это раб из должников, то его место сразу на каменоломне, пусть там отрабатывает свои долги, а если вольный, нужно сказать Гаю, чтобы гнал в шею. Если гладиатор так привязан к женщине, от него толка не будет.

Но Гай все понял сам и высказался иначе, что было полезно для всех новобранцев, да и гладиаторов, как обычно с интересом наблюдавших за процессом отбора новичков:

— Да, я знаю: лучшие женщины те, что не кричат от ужаса и не требуют оплаты за свою любовь. Лучшие те, что любят вас сами и кого любите вы, те, что проводят ласковой рукой по щеке не ради подарка, а от желания приласкать, которые стонут под вами не потому, что иначе будут наказаны своими хозяйками, а потому, что действительно испытывают страсть.

Он прошелся вдоль строя, примечая, у кого из стоявших заблестели глаза, а кто и вовсе их опустил. Остановился, усмехнулся:

— Но у гладиатора не может быть такой женщины. Не может! — голос Гая загремел, заставив всех опустивших глаза немедленно вскинуть. — Потому что гладиатор, которого с арены ждет женщина, оттуда не возвращается или возвращается с позором.

Кто-то из новобранцев не выдержал, с изумлением воскликнув:

— Но почему?

— Потому что он будет думать не о бое, а о том, чтобы уцелеть. Арена этого не прощает. Ради чего гладиатор выходит на арену? Ты! — он ткнул в одного из тех, кто глаза не опускал, напротив, смотрел насмешливо, с вызовом.

Тот так же насмешливо ответил:

— Чтобы завоевать себе славу.

— Себе славу завоевывать нужно на поле боя, а на арене гладиатор бьется ради славы своей школы, славы тех, кто его учил, и тех, вместе с кем он учился. Потому что без учебы, без тех, кто встает в пару, кто ценой своих ран и своей боли помогает отрабатывать навыки, не было бы и самого гладиатора. Получить клеймо братства — значит перестать быть самим собой, а превратиться в часть, неотделимую, как пальцы одной руки, и биться во славу братства, а не самого себя. Те, кто бьется во славу школы, свою собственную добывает, а вот те, кто старается ради себя…

— Погибают на арене? — не удержался все тот же новобранец.

— Такие вообще не получат знак братства. Если все, что ты можешь, — болтовня, то пусть ланиста сразу отправит тебя на рудники. Тратить силы на обучение болтуна я не стану.

— Я умею биться не хуже тех, кто выступает на арене Помпей!

Взгляд Гая облил говорившего ледяным презрением:

— Те, кто умеет биться, не болтают языком, а действуют мечом. Покажешь, на что ты способен, когда придет время. Возьмите учебные мечи и разбейтесь на пары. Ты и ты… ты и ты…


Новобранцы наскакивали друг на дружку, как молодые петухи-задиры, бестолково размахивали мечами, вызывая хохот наблюдавших гладиаторов, сталкивались… И все же в бестолковой суете выделились трое, в том числе тот самоуверенный. Как только бывал повержен противник, новобранец по распоряжению Гая начинал биться с победителем в другой паре.

Их действительно осталось трое. Все трое едва держались на ногах. Теперь перед Гаем стоял вопрос: кого поставить в предпоследнюю пару? Ясно, что стычка (это неумелое размахивание мечом назвать боем язык не повернулся бы) будет отчаянной, заберет много сил, потому ожидающий своей очереди будет иметь преимущество.

И все же он решил поставить в первой паре того самого, самоуверенного. Но следующему поединку не позволил состояться ланиста, с балкона послышался голос Калена:

— Достаточно, они еще ничего не умеют, но запал заметен. Эти трое остаются, наставник, присмотри еще троих, и пока достаточно.

— Как скажете, господин. Как ваши имена?

Они назвали себя, но ни одно имя Гаю не понравилось, он покачал головой:

— Имена сменим. Ты будешь Сивер, ты Делор, а ты Альбан.

Как и ожидалось, самоуверенный упрямец возразил:

— Мое имя мне дали родители, и оно мне нравится.

В следующее мгновение он дернулся от звонкого удара кнута, ремень которого рассек кожу на плече. Голос наставника был спокоен:

— Ты забыл, что ты раб и твое мнение здесь никого не интересует. А будет интересовать — спрошу.

Он уже отвернулся — слишком много чести вести долгие беседы с тем, кто пока еще ничего не стоит. Запал бывал у многих из тех, кто стоял перед ним с мечом в руках. Запал еще не все, к нему работоспособность нужна и желание научиться, а у зазнаек такого обычно не бывало.

Гай хорошо умел отбирать людей и прекрасно их учил, потому ланиста даже смотреть не стал, кого именно наставник выберет. В конце концов, ему учить…

Наставник отобрал еще троих и распорядился отвести новобранцев в баню:

— Отмойте их как следует и накормите. Завтра с утра на тренировку.


В Помпеях приезда Порция Асина Постумия ждал не один ланиста Кален. До отъезда в Рим Порций несколько лет жил на вилле между Помпеями и Геркуланумом, потому что его отец в чем-то провинился перед императором Веспасианом. Но опала закончилась, Постумии вернулись в Рим и в Помпеи приезжали редко, даже не каждый год. Сам Порций не видел прежних приятелей, с которыми очень весело проводил время на пирушках и в поисках приключений, уже три года.

Конечно, Флавий, Аллий и Кальв с опасением ожидали перемен, которые наверняка произошли в их друге за время отсутствия, и не были вполне уверены, что дружба возобновится, но надеяться никому не запрещено. Порций писал письма только Аллию и делал это крайне редко, оправдываясь занятостью и забывчивостью.

Ждала бывшая возлюбленная Порция прекрасная Лидия. Когда-то его отец даже слышать не захотел, чтобы сын женился на красивой молодой вдове Лидии Руфы, потому что она не была даже плебейкой, а ее бывший муж Марий Руф был просто богатым вольноотпущенником семейства Руфов. Нет, потомку патрицианского рода Постумиев не пристало знаться с вдовами вольноотпущенников.

За время отсутствия Порция Лидия успела овдоветь еще раз, умножив свое состояние, но все равно не была годна для Постумиев.

Потому Порция ждала еще одна красавица — Юста Кальпурния Пизония. Наследница богатых плебейских родов Кальпурниев и Пизонов по бабушке, она была патрицианкой из рода Юлиев, а потому считалась выгодной партией. Семнадцатилетняя красавица и умница, как отзывались о Юсте все, кто ее знал, совсем девочкой уже была помолвлена, но ее жених, даже не встретившись с невестой, помолвку разорвал. Это была весьма неприятная ситуация для Юсты, и хотя сама она не стремилась замуж, разрыв помолвки еще никому популярности не добавлял.

Несколько лет Юста старалась не привлекать к себе внимания, но полгода назад отец Порция решил, что сыну пора остепениться и взять в жены богатую невесту с хорошей родословной, а отец Юсты — что Постумии вполне подходящая партия для его единственной дочери.