Я вообще не понимал, что он до сих пор делает в гостиной. Любой другой на его месте уже сто раз сбежал бы из деликатности. Вероятно, он так вцепился пальцами ног в ковер, что застрял. А может, думал, что сейчас Элис скажет: «Ладно, я вижу, этот толстяк бракованный. Нет, деньги возвращать не надо, я просто беру взамен того тощего брюнета».

– Мне так плохо, – сказала она. – Думала: вот, наконец, после стольких самовлюбленных мерзавцев, психов и обманщиков, нашелся один порядочный человек. Выходит, ошиблась. Ну, что ж, все при мне: молодая, незамужняя, со своим кульманом, и в тридцать один еще бездетная.

– Тебе тридцать один год?! – прохрипел Джерард, как будто она сообщила ему, что раньше была мужчиной. Должен сказать, я и сам опешил. О возрасте я никогда ее не спрашивал, но на вид больше двадцати пяти не дал бы никак. Джерард, судя по выражению лица, размышлял, не применить ли к Элис закон о введении потребителей в заблуждение.

– Да, и это многое объясняет, не так ли? – взглянув на меня, проронила Элис. Что она имела в виду, не знаю, но явно ничего хорошего.

Джерард стоял, уперев руки в бока, и качал головой.

– Так, так, так, – бормотал он, и я испугался, не ляпнет ли он чего-нибудь вроде «подлой изменницы».

– Что ты решила? – спросил я. Я знал, что она уходит.

– Пойду найду себе кого-нибудь и затащу в койку. Вот, может, Джерарда трахну.

Джерард встрепенулся, как пес при слове «гулять».

– Не делай этого, – сказал я.

– Почему вдруг? Почему мне нельзя переспать с ним здесь, если захочу? Ты же спишь, с кем хочешь.

– Да, почему? – поддержал ее Джерард. Я видел, он пялился на ее грудь, предполагая, что к тридцати одному году она могла порядком обвиснуть, и теперь надо свыкнуться с мыслью о том, чтобы представлять себе Элис без идеально упругой груди. Окажись он сейчас с ней в постели, я уверен, что на ее грудь он смотрел бы, как домохозяйка, придирчиво выбирающая на рынке перезрелые помидоры.

– Джерард, не мешай, – сказала Элис.

– Ладно, хорошо, а может, еще вина принести?

Он уже снова подскакивал и раскачивался, как обычно. Вероятно, решил-таки взглянуть на товар, прежде чем отказываться наотрез.

– Нет, не надо.

– А может, потом, позже чего-нибудь захочешь? У меня в комнате есть шампанское, давай я положу его в морозильник?

– Джерард, уйди, прошу тебя, – вздохнула Элис.

– Мне подождать у себя?

– Джерард!

– Но ты же сказала, что, может, переспишь со мной, – возразил он, демонстрируя неслыханные после памятной речи в кладбищенской часовне глубины буквализма. Чем больше я наблюдал за ним в эти минуты, тем сильнее он напоминал мне собаку. Гораздо сильнее, чем Пола. На Элис он взирал, загадочно двигая носом из стороны в сторону, как лабрадор на таможне в аэропорту, унюхавший в багаже что-то запрещенное.

– Женщины! – буркнул он и прошел мимо Элис в свою комнату, бросив на ходу: – Вторая дверь справа.

Мы молча посмотрели друг на друга.

– Присядешь? – предложил я.

Она грациозно подошла к дивану и села, положив ногу на ногу, отвернувшись от меня.

Я понимал: чтобы убедить ее остаться, придется попотеть, иначе с мыслями о большой любви можно проститься сразу, и опять шляться по вечеринкам.

– Все, что я говорил, было ради Джерарда. Он не угомонился бы, зная, что я с тобой счастлив, что у меня есть то, чего он лишен. Я только хотел, чтобы он оставил нас в покое. Вдвоем. Вместе.

Она недобро усмехнулась, оставаясь ослепительно красивой.

– Ты переспал с другой на второй неделе нашего романа.

Я хотел возразить, что на второй неделе как-никак лучше, чем на втором году, но подумал, что Элис не оценит мои философские изыски.

– Знаю и каюсь. Правда, я очень жалею. Всего, о чем мы говорили – дети, будущее, – я хочу, и хочу этого с тобой.

Пододвинувшись к ней, я вкрадчиво дотронулся до ее бедра, но она отвернулась и теперь сидела почти спиной ко мне.

– Как думаешь, ты сможешь меня простить? – спросил я, мысленно представляя, как бегу к Поле за утешением. Вот только розу ей отнести нельзя. Придется выбросить.

Элис плакала навзрыд, и я, оказывается, тоже.

– Никаких особых гарантий я не ждала. Все равно это как в омут головой. Если любишь, всегда надо быть готовой к неудачам. И мириться с ними.

– К каким еще неудачам?

Я испугался, что это камешек в мой огород.

– Да ладно тебе, Гарри, сам знаешь. Шикарный автомобиль, постоянное шутовство, отсутствие цели в жизни. С этим я была готова мириться, потому что ты мне нравился. Очень нравился. Но то, что произошло, уже слишком. Если ты так поступил в самом начале наших отношений, чего ждать через пару лет?

– Я всегда буду тебе верен. Всегда, до самой смерти.

Я говорил искренне. В тот момент я сам себе верил.

– Нет, Гарри, не будешь. За другими женщинами тебе мешает бегать только лень или недостаток уверенности в себе. Ты не будешь верен, потому что хочешь изменять.

Она всхлипнула, высморкалась в невесть откуда взявшийся бумажный платочек.

– Мы с тобой так похожи. Я думаю точно так же. То есть думал. Пока не встретил тебя.

– Прошу тебя, – поморщилась Элис. – Думаешь, мне нужен муж, который неверен в помыслах?

– Но не могу же я отвечать за помыслы.

Не знаю, почему нельзя было просто сказать: «Я не буду изменять тебе даже мысленно». Так было бы куда проще, но вряд ли Элис поверила бы. В своих помыслах все неверны; это называется воображение.

– Не думаю, что это в твоих силах.

Аллилуйя! Биип. Аллилуйя! Биип. Аллилуйя! – надрывался телефон, и пес вскочил, готовый сопроводить меня к нему. Но я остался на месте.

– Пожалуйста, Элис, я так люблю тебя.

Аллилуйя! Биип. Аллилуйя! Биип. Аллилуйя!

Почему-то я чувствовал себя как с тяжкого похмелья, что необъяснимо, поскольку пить как раз перестал.

– Не думаю, Гарри, что смогу быть с тобой после того, что узнала. Мне казалось, ты не такой, как все, но я ошиблась. Ты такой же никчемный.

Теперь она скорее грустила, чем сердилась.

Аллилуйя! Биип. Аллилуйя! Биип. Аллилуйя!

Она была невероятно, фантастически хороша. Я вспомнил Венецию, вспомнил Брайтон, как она толкала меня в кусты, как говорила тому хлыщу в баре, куда ему идти. Я видел ее на носу моторной лодки, освещенную солнцем, по дороге на Лидо. Помню, как подумал и сам застеснялся своей высокопарности, поэтому не сказал сразу, что вода словно устала от мимолетной красоты радуги и создала красоту на века – город на море. Знаю, я уже испытывал нечто похожее, когда был в Венеции без нее, но одни и те же мысли часто приходят ко мне дважды, если не чаще. Это лишь доказывает, насколько они удачны. Я рыдал в голос:

– Элис, прошу тебя!

Аллилуйя! Биип. Аллилуйя! Биип. Аллилуйя!

– Не хочу тебя больше видеть! – Она покачала головой, шмыгнула носом. – Я лучше пойду.

Аллилуйя! Биип. Аллилуйя! Биип. Аллилуйя!

Она растерянно оглянулась, ища пальто и сумку, нашла их в коридоре и перекинула через руку. В такую жару пальто действительно было ни к чему.

– Прощай, Гарри, мы уже не увидимся.

– Элис!

Я хотел поймать ее, схватить, стереть поцелуями этот последний час, прогнать всю боль, что причинил ей и себе, – но стоял и тупо смотрел, как она идет к выходу. Она даже не хлопнула дверью. Меня вдруг бросило в жар. Был август, и я умирал.

Аллилуйя! Биип. Аллилуйя! Биип. Аллилуйя!

– Ты возьмешь уже трубку? С ума можно сойти! – заголосил из своей комнаты Джерард.

Пойти за ней я не мог. Я только шагнул в коридор, к телефону, и вяло снял трубку. Лицо у меня онемело от слез.

– Да, – сказал я.

– Мать вашу, что у вас там творится? – спросил Фарли.

21

ВЕЧНОЕ

С Элис, как это часто бывает в жизни, я через некоторое время все-таки увиделся. Был февраль, как-то вдруг сильно похолодало, и тут она позвонила мне сама. Рассказала, что согласилась на ту работу в Китае, но сейчас приехала на недельку, и предложила встретиться. Хотела узнать, все ли у меня в порядке; я сказал – не волнуйся, не все. Смешно, правда? Ничего нет противнее, чем благополучие бывшего друга. Наверное, просто решила убедиться лично.

После того августовского утра я неделями пытался дозвониться до нее, даже приходил к ее дому, но все без толку. Через месяц я сдался. Впрочем, перед Новым годом, будучи сильно пьян, зашел еще раз, но дверь открыл незнакомый парень и сказал, что Элис больше здесь не живет, а квартиру он снял через агентство. Он даже пригласил меня выпить, но я подумал – вдруг он «голубой», и приглашения не принял.

Возможность увидеть Элис была настоящим подарком судьбы. Тосковал я по ней люто и все думал, что смогу вернуть. Разумеется, у меня хватило бы ума не слишком стараться: не такой уж я законченный неудачник.

Встретились мы днем, в пабе на Хай-стрит—Кенсингтон; выпили и пошли пешком через Кенсингтонский сад, посмотреть на большой круглый пруд и на искрящиеся инеем лужайки парка. Вечерело. Для аморальной поддержки я взял с собой Рекса. Моральная устроила бы меня больше, но вы ведь понимаете, от животного нельзя требовать многого. Если сомневаетесь, отсылаю вас к рассуждениям о собаках-поводырях для душевно слепых.

Я рассказал ей о похождениях Фарли. Моей первой мыслью тогда было, что он призрак, но в загробную жизнь я никогда всерьез не верил. Условия, необходимые, дабы попасть в рай, слишком подозрительно созвучны с требованиями гражданского повиновения, чтобы происходить из иных миров. Блаженны те, кто убирает за своими собаками, ибо они получат что-нибудь хорошее в наследство. При том, что Фарли вряд ли ждал своей очереди у сторожки Святого Петра и, наверное, не грузил уголь в аду, оставалось предположить одно: он в добром здравии. Как оно на самом деле и оказалось.