— И она не захотела? — спросила Глория.

— Она не видела в этом смысла. Если кому-то не нужно знание, то не стоит себя и утруждать. Если кто-то хочет научиться, должен потратить на это время. Так он станет тохунга.

— Но если все записать, то можно сохранить знание для потомков.

Ронго рассмеялась.

— Так думают пакеха. Вы всегда хотите все сохранить, записать — и тем быстрее все забываете. Мы храним знание в себе. В каждом. И оно живо. И нга ва о муа… ты знаешь, что это означает?

Глория кивнула. Это выражение она знала. Дословно оно означало следующее: «До времени, которое придет». Однако на самом деле оно обозначало прошлое — к бесконечному удивлению пакеха, которые пытались учить маори. Сама Глория никогда прежде не задумывалась об этом. Но сейчас почувствовала, как в ней закипает гнев.

— Жить в прошлом? — мрачно спросила она. — Постоянно касаться того, что больше всего хочется забыть?

Ронго потянула ее за собой, усадила рядом на валун и нежно провела рукой по волосам. Она знала, что речь сейчас идет не о том, как получить мед из цветов ронгоа.

— Если ты потеряешь воспоминания, то потеряешь себя, — мягко произнесла она. — Твоя история делает тебя тем, кто ты есть.

— А если я не хочу этим быть? — спросила Глория.

Ронго взяла ее за руку.

— Да ведь твое путешествие еще далеко не окончено. Ты продолжаешь собирать воспоминания. Ты меняешься… Это еще одна причина, почему мы ничего не записываем, Глория. Потому что записать — это навеки. А теперь покажи мне дерево, с которым ты недавно разговаривала.

Глория наморщила лоб.

— И как я должна его найти? Здесь дюжины южных буков. И все выглядят одинаково.

Ронго рассмеялась.

— Закрой глаза, дочка, оно позовет тебя…

Глория все еще злилась, но выполнила указание пожилой женщины. Вскоре она уверенно пошла к своему дереву.

Ронго Ронго улыбалась.


Глория тяжко справлялась с воспоминаниями, но жить было легче, когда она находилась в своей маорийской семье. При этом Гвинейра не задавала вопросов и было видно, что она пытается воздержаться от того, чтобы критиковать правнучку. Однако Глории постоянно казалось, что в ее глазах она читает неодобрение, а в голосе слышит упрек.

Марама покачала головой, когда девушка поделилась с ней размышлениями.

— Твои глаза и глаза мисс Гвин одинаковые. И ваши голоса можно спутать…

Глория хотела сказать, что это чушь. У нее самой были фарфорово-голубые глаза, а глаза Гвинейры по-прежнему были восхитительного лазурного цвета, который она передала по наследству своей внучке Куре. У голосов двух женщин тоже было мало общего — у Гвинейры он был значительно выше, чем у Глории. Но она давно уже поняла, что слова Марамы нельзя воспринимать буквально.

— Ты поймешь, — спокойно произнесла Ронго, когда Глория пожаловалась ей. — Не торопись…


— Не торопи ее, — сказала Марама своим певучим голосом.

Она сидела напротив Гвинейры в варенуи, деревенском доме для собраний. Обычно она принимала свекровь без церемоний, на улице, но сегодня дождь лил как из ведра. Однако Гвинейра знала этикет. Она без труда выучила каранга, приветственный ритуал перед входом в дом собраний, без напоминания сняла обувь и не стала жаловаться на артрит, садясь на пол.

— Почему ты не хочешь отпустить ее? У нас с ней ничего не случится.

Поводом для визита Гвинейры стала последняя «безумная идея» ее правнучки Глории. Племя маори собиралось кочевать, и Глория настаивала на том, чтобы присоединиться к ним.

— Да знаю я. Но она должна снова привыкнуть к жизни в Киворд-Стейшн! А это не удастся, если она несколько месяцев будет бродить вместе с вами. Марама, если причины экономические…

— Нам не нужны подачки!

Редко бывало, чтобы Марама повышала голос, но последние слова Гвинейры задели ее гордость. Действительно, причины того, что племена Южного острова кочевали, были по большей части практического характера. Они поступали так гораздо чаще, чем маори Северного острова, на родине которых условия для ведения сельского хозяйства были лучше. На Южном острове урожаи зачастую были небольшими, а если весной припасы заканчивались, племя отправлялось в путь, чтобы прожить несколько месяцев за счет охоты и рыбной ловли.

Однако Марама и ее племя не стали бы говорить о «нужде». Земля давала достаточно пропитания. Поэтому скорее племя кочевало, подчиняясь традиции. Для младших это было приключением, для старших — удовольствием. Кроме того, в таком путешествии маори видели сакральный смысл. Они становились ближе к земле, превращались в единое целое с горами и реками, дававшими им пропитание и кров. Дети знакомились с отдаленными, важными с духовной точки зрения местами, укреплялась связь с Те вака а Мауи.

Гвинейра закусила губу.

— Да, я знаю, но… Что с Вирему, Марама? Маака говорит, что она с ним общается…

Марама кивнула.

— Да. Я тоже заметила. Он единственный мужчина, с которым она время от времени разговаривает. Последнее тревожит меня, первое — нет.

Гвинейра глубоко вздохнула. Было видно, что она с трудом сохраняет спокойствие.

— Марама! Ты же знаешь Тонгу. Это не приглашение на прогулку с племенем, это ухаживание за невестой. Он хочет спарить Глорию с Вирему!

Марама пожала плечами. В своем спокойствии она до сих пор напоминала ту девушку, которая восприняла свою собственную любовь и поначалу некоторую отстраненность Пола Уордена так же спокойно, как летний дождь.

— Если Глория любит Вирему, ты не разлучишь их. Если она не любит Вирему, Тонга не поженит их. Он не может заставить их лечь рядом в общинном доме. Так что предоставь Глории право решать!

— Я не могу! Она… она наследница! Если она выйдет замуж за Вирему…

— Тогда земля по-прежнему будет принадлежать не Тонге и племени, а детям Глории и Вирему. Может быть, они станут первыми баронами с кровью маори в жилах. Может быть, они вернут землю племени. Ты этого уже не увидишь, мисс Гвин, да и Тонга тоже. Но горы будут стоять, и ветер будет играть в кронах деревьев… — Марама сделала жест, означавший подчинение воле богов.

Гвинейра вздохнула и принялась теребить волосы. Женщина строго зачесывала их наверх, как приличествовало ее возрасту, но, как всегда, когда она волновалась, из прически выбивалось много мелких прядей. Гвинейра никогда не была хладнокровной. И теперь она испытывала жгучее желание что-нибудь разбить. Больше всего — строго охраняемую булаву вождя Тонги, знак его власти.

— Марама, я не могу допустить этого. Я должна…

Марама грациозным жестом заставила ее замолчать. Она выглядела строже, чем обычно.

— Гвинейра МакКензи, — твердо произнесла она. — Я оставила тебе обоих детей. Сначала Куру, потом Глорию. Ты воспитала их в духе пакеха. И смотри, что из этого получилось.

Гвинейра сверкнула глазами.

— Кура счастлива!

— Кура — бродяга в чужой стране… — прошептала Марама. — Без корней. Без племени.

Гвинейра была уверена в том, что Кура считает совершенно иначе, но с точки зрения Марамы, чистокровной маори, которая жила в согласии со своей землей, ее дочь была потеряна.

— А Глория… — Гвинейра не договорила.

— Отпусти Глорию, Гвин, — мягко произнесла Марама. — Не стоит совершать еще больше ошибок.

Гвинейра устало кивнула. Внезапно она почувствовала себя старой. Очень старой.

На прощание Марама прижалась лбом и носом к лицу Гвинейры. Это выглядело гораздо более интимным и утешительным, чем обычно бывало во время официальных приветствий.

— Вы, пакеха… — пробормотала она. — Все ваши дороги должны быть ровными и прямыми. Вы отвоевываете их у земли, не слушая ее стонов. А ведь извилистые каменистые тропки чаще всего оказываются короче, если идти по ним с миром…


Глория шла за Марамой по колено в мокрой траве. Дождь лил уже много часов без остановки, и даже Нимуэ эта долгая прогулка постепенно начала надоедать. Мужчины и женщины племени стоически продвигались вперед, погруженные в себя. Смех и болтовня, обычные для маори, когда они коротали время пути, давно стихли. Глория спрашивала себя, единственная ли она здесь, кому хочется оказаться в сухой уютной квартире. А может, остальных поддерживают какое-то знание и чувство общности, которых сама она испытывать не в состоянии? Спустя три дня марша по довольно влажной погоде ей уже почти надоело собственное приключение. А ведь она с таким нетерпением ждала, когда они тронутся в путь, — с тех пор, как Гвинейра наконец дала согласие. Глории стоило бы расценить это как триумф, но прабабушка выглядела при этом такой грустной, старой и обиженной, что она чуть было не осталась дома.

— Я отпускаю тебя, потому что не хочу потерять тебя, — сказала Гвинейра. Обычно такие слова можно было услышать от Марамы. — Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.

После этого совместная жизнь стала еще тяжелее. Глория пыталась подпитывать свою злость и неприятие, но совесть все же мучила ее. Больше всего злило то, что она снова чувствовала себя ребенком.

На прощание она не позволила обнять себя, но обменялась с Гвинейрой нежным хонги, что, вообще-то, представляло собой более интимный жест. Она чувствовала морщинистую кожу Гвинейры, сухую, но теплую, с запахом меда и роз. Этим мылом бабушка пользовалась еще тогда, когда Глория была маленькой; она вспомнила объятия-утешения. От Джека пахло иначе — кожей и жиром для копыт. И почему она думает сейчас о Джеке?

Глория перевела дух, когда племя наконец-то тронулось в путь, и первые часы путешествия показались ей прекрасными. Она смеялась с остальными, чувствовала себя свободной и открытой для новых впечатлений — и защищенной своим племенем. По традиции женщины и дети шли в центре группы, мужчины — по бокам. Они несли копья и снаряжение для охоты; женщины тащили гораздо более тяжелые тенты для палаток и сковородки. Через несколько часов Глория стала задаваться вопросом, справедливо ли это.