«Должно быть, это случилось, когда Джим засовывал письмо к себе в карман», — подумала девушка с надеждой, что ему не попадет за то, что конверт оказался открытым.

Пока Бетси разглядывала конверт и беспокоилась за Джима, ей в голову пришла неожиданная мысль.

Сначала ее ужаснуло, как могла она даже подумать об этом, но, поддавшись порыву, подстрекаемая любопытством и каким-то иным чувством, над которым она была не властна, девушка зашла в цветочную комнату.

Здесь было множество полок, на которых хранились вазы для цветов, круглый год доставляемых садовниками из теплиц.

Сейчас в комнате было пусто. Бетси закрыла за собой дверь и постояла, глядя на конверт в своей руке. Затаив дыхание, ибо понимала, что поступает столь возмутительно, что самой стыдно было даже думать об этом, она вытащила из конверта плотный листок писчей бумаги, на котором герцогиня написала записку.

Бетси ходила в школу, которую герцог устроил для детей своих служащих в деревне и учительнице которой платил жалованье.

Поэтому она умела читать, правда медленно, и ей понадобилось некоторое время, чтобы разобрать написанное, хотя герцогиня писала крупным разборчивым почерком.

С некоторым трудом девушка прочитала:

«Завтра ночью его не будет дома. Подъезжай в девять к дверям западной башни, я оставлю их открытыми. С нетерпением жду этого часа, сгораю от желания слышать твой голос, очутиться в твоих объятиях».

Подпись отсутствовала.

Закончив чтение, Бетси с шумом перевела дыхание.

— Ну и ну! — сказала она себе. — Ежели б его светлость знал, чего делается, вот уж поразился бы. А ведь он в ней просто души не чает!

Она вложила записку обратно в конверт, послюнила палец и с силой нажала на сургуч, надеясь, что никто не заметит трещины.

После этого девушка вышла в коридор и опять пошла в сторону буфетной.

Уже на обратном пути, когда Бетси торопилась в людскую, где» ее ждал Джим, ей в голову пришла мысль, настолько невероятная, что она поразилась, не рехнулась ли в самом деле — додуматься до такого.

Бетси отворила дверь в людскую и сначала было решила, что Джим уехал, не дождавшись ответа, переданного ей дворецким, но тут он выскочил из-за двери, обнял и принялся целовать до тех пор, пока она не стала его отталкивать.

— Веди себя, как положено, Джим Тревел! воскликнула она, тщетно пытаясь говорить возмущенно. — Выгонят меня из-за тебя, вот что. А ну как вошел бы кто и увидал нас?

— Никто не вошел, а до пятницы мне не дождаться, — возразил Джим. Он говорил с таким жаром, что Бетси чуть-чуть ему улыбнулась, зная, как сильно он ее любит и всегда любил еще с той поры, когда они вместе росли.

Джим опять было потянулся к ней, но она сказала:

— Слыхала я, его светлость завтра уезжает.

— Впервые слышу, — отозвался Джим. — Откуда ты знаешь?

— Он что, в Лондон отправляется?

— Наверно. Слыхал я, что ее величество не может без него обойтись.

— А я думала, у нее есть принц Альберт.

— Ясное дело, есть, — подтвердил Джим, — да только, как всем женщинам, ей хочется, чтоб побольше мужчин плясало под ее дудку. — Он сказал это безразличным тоном, но тут же с горячностью добавил:

— Только я убью всякого, кто попробует увиваться за тобой, так и знай!

— Незачем тебе ревновать, — сказала Бетси. — А что, его светлость остановится в Нан-Итон-Хаусе?

— Где ж еще? — удивился Джим. — Отличный дом, хотя, по мне, конюшня там маловата.

Бетси не ответила.

Она размышляла, и ей нужно было как следует сосредоточиться, чтобы обдумать необычайную идею, которая, казалось, явилась к ней сама по себе неведомо откуда.


Возвращаясь домой уже после того, как она видела графа на Большом Галопе, Сорильда думала, что будет жаль, если он не приедет на обед, о чем беспокоилась ее тетушка.

Сорильда полагала, что приглашение содержалось в той записке, которую она относила в конюшню для того, чтобы Хаксли отправил ее в Уинсфорд-парк.

Когда Джим вернулся с ответом, Сорильда отнесла его наверх. Герцогиня забрала письмо, но не открывала его до ухода Сорильды.

«Мне не позволят присутствовать на званом обеде, — думала Сорильда, — но можно будет поглядеть на графа с верхней площадки лестницы или с галереи менестрелей, проходившей над большим банкетным залом, где принимали гостей».

В передней части галерея была сплошь покрыта резьбой, и Сорильда уже убедилась, что оттуда можно наблюдать за гостями так, что они даже не догадываются об этом.

«Было бы любопытно, — размышляла она, — взглянуть на графа поближе». Однако, если бы ей пришлось выбирать, она предпочла бы увидеть его лошадей.

В этот вечер, когда она обедала вместе с дядей и его женой, герцог сказал:

— Раз уж я отправляюсь в Лондон, то могу захватить с собой ожерелье, которое ты хотела починить. Не нужно будет посылать его с нарочным.

— Дядя Эдмунд, вы что, уезжаете в Лондон? — спросила Сорильда.

— Да, я должен встретиться с ее величеством, — ответил герцог. — Досадно, конечно, ведь только на прошлой неделе я был в Букингемском дворце. Однако вчера утром пришло письмо с уведомлением, что ее величество рассчитывает на мою поддержку во время заседания общества по улучшению условий жизни работающих.

Пока дядя говорил, Сорильда сообразила: отправляя вчера графу записку с приглашением на обед, герцогиня уже знала, что ее муж уедет в Лондон. Странно, она должна была об этом знать.

Письма прибывали рано утром, и их всегда относили в спальню до того, как герцог и герцогиня спускались завтракать.

Но если Айрис знала, что ее муж должен уехать, какой же смысл приглашать графа к обеду? Едва ли она собиралась устраивать прием одна.

И вдруг у Сорильды мелькнула мысль, что тетушка могла пригласить графа к обеду, на котором больше никого не будет. Это было совершенно невероятно! Можно полностью доверять слугам, но ведь в конце концов они — обычные люди, хотя порою некоторые были склонны забывать об этом; разговоры о таком обеде обязательно начнутся не только в замке, но и в деревне, и на постоялом дворе, куда слуги заглядывали выпить эля.

Герцогиня Нан-Итонская обедает наедине с графом Уинсфордом — отличная тема для пересудов по всему графству и распространится с быстротой лесного пожара.

Нет, сказала себе Сорильда, ее тетушка не настолько глупа, чтобы вызвать подобного рода скандал.

Тогда зачем записка?

Она размышляла об этом, готовясь ко сну, вспоминала, как ласковым голосом, звучавшим совершенно искренне, Айрис говорила мужу, что будет отчаянно скучать, и просила поторопиться назад.

— Дорогой, теперь ты человек женатый, и королева должна понять, что не может рассчитывать на твое присутствие так же часто, как раньше.

— Верно, — согласился герцог. — Поверь, мне вовсе не хочется покидать тебя или оставаться без тебя в Лондоне.

Внезапно, словно его вдруг осенило, он спросил:

— А почему бы тебе не поехать вместе со мной? Мы могли бы задержаться еще на одну ночь и посетить оперу.

— Это было бы просто замечательно, — ответила герцогиня, — но я не могу собраться в дорогу так же быстро, как и ты, да и потом, скоро нам предстоит ехать в Лондон на открытие Выставки.

Лицо герцога помрачнело.

— Да, конечно, нам еще предстоит это испытание, — произнес он. — Мне не вынести такой муки — смотреть, как безрассудно пускается на ветер общественная казна, — если тебя не будет рядом. — Конечно же я буду рядом с тобой, дорогой мой, — заверила его герцогиня. Расчувствовавшись, супруг поднес ее руку к губам.


Герцог отбыл рано утром на следующий день после суматохи отдаваемых в последнюю минуту распоряжений, едва не забытых сумок с документами и бесконечного обсуждения, какое пальто лучше всего надеть в такую погоду. Нежелание Айрис поехать вместе с ним показалось Сорильде еще более странным, чем вчера.

С тех пор как две недели назад они вернулись в поместье, герцогиня беспрестанно вздыхала о том, как ей хочется в Лондон, ведь там шли балы и приемы, на которых ей страстно хотелось присутствовать.

Сорильда знала: став герцогиней, Айрис наслаждалась тем, что теперь перед ней открылись все двери, ранее закрытые для нее; положение жены одного из самых знатных герцогов Великобритании было неуязвимым.

Сорильда понимала, как ее, должно быть, огорчало, что ее новые платья видят лишь два человека — муж и его племянница, — тогда как в Лондоне всякий раз, входя в бальный зал, она бы слышала восхищенные восклицания.

В этот день герцогиня выискала для Сорильды множество поручений и лишь ближе к вечеру сказала:

— Сегодня мы пообедаем в семь, так как я хочу лечь пораньше. Правду говоря, я очень устала, ведь было столько дел!

Сорильда подумала, что вид у нее совсем не усталый; с новой прической, которую Харриет скопировала с рисунка в дамском журнале, она выглядела необычайно прелестно.

Они пообедали внизу в малой столовой. Вместо того чтобы высказывать недовольство приготовленными блюдами и всем прочим, что попадалось ей на глаза, как это обыкновенно случалось, если она оставалась одна с Сорильдой, герцогиня была занята своими мыслями.

Как только обед закончился, герцогиня поднялась к себе в будуар, как обычно приказав слугам запереть входные двери и погасить свет..

Это означало, что все лакеи отправятся к себе в другой конец замка и останутся лишь два ночных сторожа, которые совершали обходы каждый час, проверяя запоры на окнах и дверях. Спальни герцога и герцогини располагались в западной части замка, рядом с одной из старинных башен, с обеих сторон примыкавших к так называемой современной части здания. На самом же деле оно было перестроено двести лет тому назад. Приглашенный тогда архитектор постарался сохранить его как можно более похожим на первоначально существовавший замок. Это означало, что комнаты по большей части были не просторными, а маленькими и низкими, с узкими окнами-бойницами, пропускавшими мало света. Однако отец герцога осуществил некоторую переделку, после чего помещения стали значительно удобнее. Он объединил ряд небольших комнат и сделал две большие спальни для себя и своей жены с будуаром между ними. На первом этаже он устроил большую гостиную; как и в обеих спальнях, окна ее выходили в сад, разбитый за замком. Это оказалось не совсем удачно, поскольку сторона была южной и целый день там светило солнце. Спальня Сорильды, напротив, располагалась над парадным входом и окнами выходила в парк. Поскольку она, соответственно, находилась на севере, то солнце фактически совсем не проникало сюда сквозь два длинных узких окна. У Сорильды частенько возникало желание попросить перевести ее в другую комнату, даже если бы это означало подняться на этаж выше.