Лиана кивнула, едва сдерживая слезы. Это было уже свыше ее сил — беспокоиться за них обоих. В тот же день пришло еще одно письмо от Армана. В Париже забрали тридцать шесть тысяч евреев, писал он. Это было одно из писем, которые вывез Мулен. Как многие другие, оно переплыло Атлантику на борту «Грипсхолма».

Евреев в Париже заперли на стадионе, оставив на восемь дней без еды, воды и туалетов. Многие, в том числе женщины и дети, умерли. Мир сходил с ума. Во всех концах земного шара люди умирали и убивали друг друга. Неожиданно Лиана поняла, что должна делать. Вытащив из шкафа платье, она бросила его на кровать. Сегодня она выглядела лучше, чем все эти дни.

— Куда ты идешь?

— На работу.

Она не сказала дяде зачем. Она приняла ванну, оделась, а через час подала заявление об увольнении из Красного Креста. В тот же день она поступила на работу в военно-морской госпиталь в Окленде. Ей поручили ухаживать за ранеными в хирургическом отделении. Это была самая тяжелая работа. Однако, вернувшись вечером восьмичасовым поездом домой, на Бродвей, она чувствовала себя лучше, чем когда-либо за последние несколько месяцев Нужно было давно сделать так. После ужина Лиана обо всем рассказала дяде.

— Это ужасная работа, Лиана. Ты уверена, что это именно то, что тебе надо?

— Абсолютно.

В ее голосе не было ни тени сомнения, и по лицу Лианы дядя понял, что ей удалось прийти в себя. Лиана рассказала ему о парижских евреях; дядя лишь покачал головой. Ничего уже не оставалось прежним. Абсолютно все изменилось. Нигде нельзя чувствовать себя в безопасности. Вдоль берегов Америки курсировали подводные лодки. По всей Европе евреев вытаскивали из домов. В южной части Тихого океана японцы убивали американцев. А три месяца назад в гавани Нью-Йорка сгорела прекрасная «Нормандия», когда ее срочно пытались переделать в судно для перевозки войск. В Лондоне день и ночь падали бомбы, гибли женщины и дети.

Весь следующий месяц Лиана три раза в неделю работала сиделкой в морском госпитале в Окленде. Она уходила из дома в восемь утра, возвращаясь в пять или шесть вечера, а иногда и в семь, усталая, измотанная, со следами запекшейся крови на одежде. Но глаза ее горели на бледном лице. Она делала то единственное, чем могла помочь, а это было лучше, чем сидеть в конторе.

А через месяц после битвы в Коралловом море она была вознаграждена: пришло письмо от Ника. Он был жив! Она сидела на ступеньках лестницы, читала и плакала.

Глава сорок девятая

Четвертого июня началась битва при Мидуэе, а на следующий день закончилась. Японцы потеряли четыре из пяти авианосцев, и американцы воспряли духом. До настоящего времени это была самая большая победа. А Лиана знала, что Ник жив. Теперь он находился на «Энтерпрайсе», вдали от шума битв. И хотя, слушая новости, Лиана всякий раз вздрагивала, поток писем от него напоминал ей, что он жив и здоров. Она писала ему почти каждый день, но не забывала писать и Арману.

Судя по последним письмам мужа, напряжение в Париже все возрастало. Произошли новые расстрелы молодых коммунистов, снова сгоняли евреев, а встречаясь со штабом командования, Арман понял, что готовятся репрессии против писателей Парижа. Сопротивление в деревнях достигло необычайной силы, и немцам было важно держать Париж в узде, чтобы он служил примером для остального населения. Немцы все больше оказывали давление на Армана. Они хотели знать, почему пропадают нужные им произведения искусства, куда исчезают люди и есть ли среди людей Петена сочувствующие коммунистам. Им нужно было найти виновника их неудач, а поскольку немец не мог быть виновен, им неизменно оказывался Арман. Он был прекрасным буфером для маршала Петена, но сам из-за этого был окончательно издерган и измучен.

Теплым июньским вечером он сидел у себя в кабинете, в отеле «Мажестик».


— У нас есть основания считать, что они вас подозревают. — Арман кивнул. Но не поддался страху.

— Почему вы так думаете?

— Мы перехватили донесения немцев.

За неделю до этого были убиты два офицера высшего командования. У них оказался портфель, попавший в руки бойцов Сопротивления. Фон Шпейдель был очень зол.

— Так это были вы на прошлой неделе? — тихо спросил Арман.

— Да. Там имелись бумаги, которые заставляют нас предполагать… мы не уверены… но потом может быть уже поздно… Вам следует уехать немедленно.

— Когда?

— Сегодня вечером со мной.

— Но я не могу… — Арман даже испугался, ведь ему еще многое нужно сделать. Ему нужно было тайно переправить в Прованс работу Родена, в подвале пряталась еврейка с сыном, под домом был спрятан бесценный Ренуар. — Эго слишком быстро. Я должен еще многое сделать.

— Вы можете не успеть.

— Вы действительно уверены? Мулен тряхнул головой.

— Пока нет еще ничего определенного. Но ваше имя упомянуто в двух донесениях. За вами следят.

— Донесения попали к вам, а не к Шпейделю.

— Мы не знаем, в чьих руках они побывали до этого. Это опасно.

Арман кивнул, потом пристально посмотрел на Мулена.

— А что, если я останусь?

— Имеет ли это смысл?

— На данный момент — да.

— Вы сможете быстро закончить ваши дела? Арман тихо кивнул.

— Постараюсь.

— Что ж, делайте ваши дела. Я вернусь через две недели. Тогда вы поедете?

Арман кивнул, но на лице его было знакомое Мулену упрямое выражение: он не мог отказаться от борьбы, даже если она становилась слишком опасной.

— Не делайте глупостей, де Вильер. Вы лучше послужите Франции, если останетесь живы. В Лондоне вы многое можете сделать.

— Я хочу оставаться во Франции.

— Вы сможете вернуться. Мы дадим вам новое удостоверение личности и отправим в горы.

— Это было бы хорошо.

— Отлично.

Мулен встал, пожал руку обоим незнакомцам и вышел из комнаты. Он ушел тем путем, которым пришел Арман. Через минуту Арман последовал за ним. Он знал, что, когда он выйдет на улицу, Мулена рядом уже не будет. Он исчезал, как ветер. Но не сегодня. Арман шел к машине. Рядом с ним вдруг послышался шум. Из укрытия выскочили вооруженные солдаты. Их было трое. Вряд ли они хорошо рассмотрели его. Арман прижался к стене, и солдаты пробежали мимо. В ночи прозвучали выстрелы. Арман спрятался в саду. Он почувствовал слабое биение в ноге. Нагнувшись, обнаружил на ноге кровь. Он был ранен.

Он подождал, пока не стих шум, и осторожно пошел через сад, молясь о том, чтобы Мулену, как всегда, удалось убежать. Арман вернулся в дом, его впустили и перевязали ногу. Он вернулся домой в полночь. Ему хотелось глотком бренди унять дрожь во всем теле, но бренди не было. Осмотрев грубую повязку на ноге, он понял, насколько сложна ситуация, в которую он попал. С раненой ногой он не мог идти на работу. Сослаться на ревматизм было нельзя — стало тепло, и никто этому не поверил бы. Он попробовал ходить по комнате, не хромая, но при каждом шаге морщился от боли. Он не мог не хромать, но должен был добиться этого. Он продолжал ходить по комнате, пот капал с лица… В конце концов у него это получилось. С глухим стоном он добрался до постели, но слишком устал, чтобы заснуть. Он включил настольную лампу и вынул записную книжку. Он не писал Лиане больше недели. Неожиданно он затосковал, ему так были нужны ее мягкость и нежность. Он сделал то, чего никогда не делал раньше: он излил в письме душу, высказал всю свою тревогу за судьбу Франции, рассказал, как плохи здесь дела.

«Ничего особенно серьезного, любовь моя, — писал он. — Это лишь малая цена в беспощадной борьбе. Другие пострадали больше, чем я. Меня огорчает, что я слишком мало могу сделать для Франции. Этого маленького кусочка плоти вовсе не достаточно».

Он рассказал о предложении Мулена поехать в Лондон. Вероятно, он пробудет там несколько недель, пока не получит новые документы и не сможет вернуться обратно во Францию.

«Мулен заикнулся о том, чтобы потом отправить меня в горы. Может быть, я приму участие в настоящем бою. Они делают удивительные вещи, не дают покоя немцам… По сравнению со скучными стенами моего кабинета это была бы замечательная смена декораций».

Он сложил письмо несколько раз и положил его под стельку своего ботинка на случай, если ночью что-нибудь случится. На следующий день он опустил его в тайник на рю де Бак. Он часто пользовался этой щелью, хотя и предпочитал отдавать письма лично в руки Мулену. Впрочем, он знал, что письма, которые он опускал в эту щель, тоже доходили до Лианы. Дошло и это письмо.


Через две недели Лиана читала его, и по ее лицу текли слезы. Слепой, он не понимал своего истинного положения — это она видела. Она прочла о том, что он ранен, и чуть не потеряла сознание. Они подошли к нему уже вплотную, и Мулен недаром предложил Арману уехать в Лондон. Это означало, что еще миг — и будет поздно. Но он этого не понимал. Лиана почувствовала, что в ней, как желчь, разливается отчаяние. Ей хотелось встряхнуть Армана, показать ему то, чего он не видел. Чей-то портрет, статуя, чужая женщина были для него важнее, чем она, Мари-Анж и Элизабет. А потом она сделала то, чего уже давно не делала. Она пошла в церковь. Пока она молилась, она поняла, в чем заключалась ее ошибка: в ее отношениях с Ником. Она отвернулась от мужа, и он на расстоянии ощутил это. Сейчас она понимала это так хорошо, как будто ей это сказал какой-то голос или ей было видение. Вернувшись в дом на Бродвее, она долго сидела, глядя на мост Золотые Ворота. Нику она писала каждый день, а Арману лишь два-три раза в неделю. Он должен был почувствовать, что между ними — пропасть. Она теперь ясно осознала, что должна была делать. Она знала это все время…

Лиане потребовалось несколько часов, чтобы написать одну страницу Нику. Она сидела, пристально смотрела на лист бумаги и думала о том, что может этого и не делать. Это оказалось больнее, чем прощаться с ним на Центральном вокзале или в комнате гостиницы в Сан-Диего. Это было больнее всего, что она когда-либо делала. Как будто отсекала правую руку. Но ведь в Библии сказано: «Если твой глаз соблазняет тебя, вырви его». Лиана чувствовала, что именно это она сейчас и делает. Она написала Нику, что все, что между ними было, это ошибка, что она напрасно подала ему надежду на будущее. Надежд никаких не было. Она нужна Арману. Ему нужна ее поддержка, ее внимание, ее вера. И она обязана дать ему все это. Она больше не может его предавать. Она написала Нику, что всей душой любит его, но они оба не имеют права на эту любовь. Всем сердцем она желает ему добра и будет каждый день молиться за него, но она больше не будет ему писать. Она заверила его, что сдержит свое слово и повидается с Джонни, если с ним что-нибудь случится.