Зверь содержался в клетке внутри построек замка, и, прогуливаясь по лабиринтам Монреаля, Джоанна могла подходить к нему, сперва осторожно, глядя только издали, а когда зверь перестал хищно скалиться при ее приближении, начала подступать к прутьям клетки, негромко подзывать его, а там и прикармливать, принося гепарду остатки мясных деликатесов со своего стола. В итоге она добилась того, что зверь начал ждать ее появления, вставал, едва она появлялась, терся пятнистой головой о прутья клетки. Она же разговаривала с ним негромко и ласково, и ей начинало казаться, что хищнику это нравится, он издавал негромкие мурлыкающие звуки, порой даже опрокидывался, как будто подставляя брюхо, чтобы его погладили. Гепард нравился Джоанне тем больше, что, как заметила пленница, он не переносил нового хаджиба Абу Хасана. Когда тот обходил стену в своих черных развевающихся одеждах или громко отдавал приказы, гепард начинал метаться и рычать, словно приходя в ярость. А вот с Джоанной даже мурлыкал…

Однажды, когда молодая женщина сидела на ступеньках рядом с клеткой, к ней приблизился плотный, облаченный в кольчугу сарацин с выкрашенной хной рыжей бородой и попытался на ломаном лингва-франка спросить, каковым она находит его охотничьего гепарда. Джоанна, используя имеющийся у нее запас арабских слов и выражений, ответила, что эта огромная кошка великолепна.

— О, вы не тратите время даром и изучаете наш язык, — улыбнулся ее собеседник. И поклонился, представившись: — Мое имя Керим ибн Халиль ибн Рашид, госпожа. Прежде я был в Монреале хаджибом, но теперь, когда этот пост по воле господина Малика аль-Адиля передали Абу Хасану, я тут просто капитан ворот, то есть слежу за охраной в крепости.

Позже Джоанна, поразмыслив, решила, что как бы покорно ни принял свое понижение по службе бывший хаджиб Керим, вряд ли оно его обрадовало. А из разговоров с Фазилем она выяснила, что у Керима с Абу Хасаном были даже ссоры, ибо новый хаджиб вроде как уличил прежнего в недоимках со сбора пошлины, хотя тот упорно отвергал обвинения. Но Джоанну мало касались эти местные недоразумения, а вот то, что она может хоть с кем-то общаться в крепости, ее устраивало. Правда, встречаясь с рыжебородым Керимом подле клетки с гепардом, они обычно обсуждали лишь достоинства пятнистого хищника: бывший хаджиб с удовольствием рассказывал назареянке, насколько хорош его любимец на охоте, от которого не может убежать ни степная газель, ни песчаная лисица; даже взлетавшего орла он как-то настиг в стремительном прыжке и сбил ударом когтистой лапы.

— Но с теми, кого он любит, мой Янтарь ласков, как котенок, — неспешно, чтобы поняла англичанка, говорил капитан ворот, при этом ласкал зверя, просунув руку между железных прутьев. — Хотите погладить его? — неожиданно предложил он.

Джоанна не была уверена, что правильно поняла его слова, но по жестам Керима удостоверилась и решила попробовать.

— Янтарь любит только хороших людей, — сказал Керим. И добавил, заметив идущего по стене крепости Абу Хасана: — А вот к тем, чьим сердцем завладели демоны, он явно проявляет злость и скалит клыки.

Да, у бывшего и нынешнего хаджибов отношения явно не ладились. Однако эти редкие встречи с Керимом возле гепарда постепенно превратились в некую традицию. Капитан ворот даже как-то поведал пленнице о себе: сам он родом из-под Дамаска, у него там собственный икт, хороший дом, семья, гарем, а также старый отец, которого Керим очень любит. Такая откровенность иноверца требовала ответной откровенности, и Джоанна, медленно подбирая арабские слова, в свою очередь поведала, кто она, причем заметила, что рыжие брови Керима изумленно выгнулись, когда она сообщила, что ее родной брат — маршал ордена тамплиеров.

— Я как-то неправильно выразила свою мысль на арабском, почтенный Керим? — осведомилась Джоанна.

— Я все понял, госпожа. Но вы и храмовник де Шампер… Говорят, он очень жесток.

— Только немного, — помогая себе жестами, пояснила Джоанна. И вздохнула — увы, она ничего не знала о брате и грустила, вспоминая, что они расстались в ссоре.

И все же ей показалось, что Керим, узнав, кто она, озадачился. Выходит, даже стражники в Монреале не ведают, кого охраняют. Однако то, что живущая в замке христианка является ценной пленницей, с которой надо считаться, вскоре узнали и иные обитатели Монреаля.

Началось все с того, что Джоанне надоело, что служащие замка имеют привычку сбрасывать мусор и нечистоты если не в шахту заброшенного колодца, то прямо по склонам горы Монреаль. А так как кухни находились немного ниже, чем ее покои, то получалось, что отбросы скапливались под ее окнами и, когда прошел сезон дождей и потеплело, оттуда стало доноситься отвратительное зловоние. Джоанна сперва требовала от Фазиля отдать распоряжения на этот счет, но, поняв, что от евнуха толку не добиться, сама отправилась на кухню и, не скрывая лица, как положено мусульманкам, устроила там скандал, требуя прекратить разводить грязь и вонь под замком. Служащие просто онемели от такого приказания и, разумеется, не прислушались к нему. Однако упрямая англичанка стала являться на кухню едва ли не каждый день и однажды даже запустила блюдом с объедками в голову местного повара. После такой выходки к ней явился сам хаджиб Абу Хасан.

— Назареянка, кажется, забыла, что она тут не госпожа, а пленница, — прорычал он, наступая на женщину. — Или тебе, демоница, не хватает ума понять, что приказываю в Монреале я? Учти, еще одна такая выходка, и я велю замуровать тебя каменной кладкой в этой комнате, у тебя не будет обслуги, а еду и пищу тебе будут подавать через крошечное окошко.

— Только попробуйте! — вскинула подбородок Джоанна. — Тогда я вообще откажусь от пищи и вам придется доложить своему господину аль-Адилю, что вы не справились с его заданием и уморили меня голодом.

Она давно догадалась, что тот уход, какой был за ней в крепости, не просто дань ее высокому положению, но и желание аль-Адиля сохранить ее красоту. И хотя угроза хаджиба вызвала в ней оторопь, она знала, что ей пока ничего не угрожает.

Стерпел Абу Хасан и требование Джоанны убрать мусор и оставшийся после захвата крепости щебень в небольшом садике, где она любила гулять. А еще она настояла, чтобы стражники, несшие караул на стенах крепости, не перекликались, когда проходят над ее покоями, мешая ей тем самым отдыхать. И они подчинились. Более того, когда через время Джоанна поднялась на стену и поблагодарила их за учтивость, солдаты даже заулыбались. Повар, которого выходка пленницы недавно так напугала, тоже удостоился ее расположения после того, как он перестал вываливать мусор под ее окна. Однажды христианка снова явилась на кухню, но на этот раз не для того, чтобы скандалить, а наоборот, поблагодарить его за вкусное блюдо из неведомых ей плодов, мяса и душистого соуса, показавшегося ей непередаваемо вкусным. И повар пообещал, что и впредь ее кушанья будут не хуже, чем при дворе султана. Когда Абу Хасану сообщили, что пленница ведет себя в замке как истинная госпожа и люди даже повинуются ей, он только еще более помрачнел.

Чуть позже Джоанна заявила, что хочет, чтобы ей приносили товары от караванов, какие проходят мимо крепости. Ей позволялось наблюдать за ними с высоты стен, но однажды хаджибу принесли выброшенную пленницей в окно серебряную тарелку, на которой она арабской вязью выцарапала свое имя и сообщила, кто она. Просто чудо, что эта тарелка застряла на каменном выступе и ее утром нашел во время обхода караванной стоянки один из стражников, тут же сообщивший об этом хаджибу.

Вот тут Абу Хасан пришел в настоящее неистовство. Ворвавшись в покои Джоанны, он швырнул ее на софу и навис сверху, не давая женщине подняться.

— Ты что думаешь, раз проклятые кафиры на подступах к Иерусалиму, то тебе можно так себя вести?

Несмотря на страх перед бедуином, Джоанна вдруг неимоверно обрадовалась, услышав вырвавшиеся у него слова. И хотя ее голос дрожал, она произнесла почти весело:

— Если король Ричард у Святого Града, то я бы советовала вам быть поучтивее со мной. Ибо мое расположение еще может вам понадобиться.

Бедуин только теперь понял, что проговорился. Его в последнее время очень тревожили вести о том, что Ричард так близко подошел к Иерусалиму, но сообщить подобное этой женщине… Абу Хасан выпрямился перед ней, как черный столб, его лицо побагровело, провал шрама под скулой подергивался, выдавая клокочущую в нем ярость.

— Можешь и дальше молить своего трехглавого бога Троицу о приходе крестоносцев. Но знай — ты их не дождешься. Ибо будешь уже мертва!

Он вновь склонился, глаза его горели.

— Я и сам жду, когда Мелек Рик окажется у стен Иерусалима, ибо едва это произойдет… О, с каким же удовольствием я отрежу тебе тогда руку… и отправлю этому шайтану… ему или твоему брату-тамплиеру. Безжалостного Мелека Рика этим, может, и не остановить, но вот сдержится ли храмовник, когда получит отрезанную руку родной сестры? А если кафиры пойдут дальше… тогда я отрежу твои груди. Ибо каждый шаг крестоносцев к Святому Граду будет означать для тебя кровь и мучения. Пока они не остановятся. И я сам буду резать тебя и отправлять им по частям… но так, чтобы ты не умерла. Окровавленная, но живая, ты будешь щитом Иерусалима против кафиров, и они будут это знать!

Тут даже Фазиль не сдержался, закричал, чтобы Абу Хасан уходил…

Позже Абу Хасан приказал высечь всех слуг и служанок англичанки, не уследивших за ней.

Джоанна не могла уснуть всю ночь. Ее била крупная дрожь, в груди давило, она задыхалась. Так вот какую участь ей приготовили! О, лучше броситься со стены крепости, чтобы не быть заложницей, не претерпевать такие муки… Ибо она знала, что воинство крестоносцев не остановится. И хотя, покончив с собой, она погубит свою душу, Всевышний будет знать, что она жертвует собой ради святой войны за освобождение Гроба Господнего!