— Теперь мне все ясно. Вы собираетесь меня убить! — констатировал Альдо так спокойно, словно он только что получил приглашение на ужин.

— Разумеется, но… мы не будем торопиться! У меня безумное желание, дорогой князь, позабавиться с вами. Убить вас одним выстрелом — это слишком быстро и совсем неинтересно. Я хочу насладиться вашими долгими мучениями… Вот это будет восхитительно и вполне достойно Солманских!

— Которым вы, как и ваши предшественники, не являетесь. Фамилия, титул и недвижимость были украдены русским по фамилии Орчаков, погромщиком и убийцей невинных людей!

— Какое это имеет значение, если вы у меня в руках? А теперь отдайте мне изумруды!

— Ни за что!

Голос, прозвучавший с такой повелительной интонацией, принадлежал донье Луизе. Пожилая женщина была одета, как обычно, во все черное, но еще более строго, потому что ни одно украшение, кроме золотого обручального кольца, которое она, очевидно, никогда не снимала, не оживляло ее траурного наряда. Траур подчеркивала вуаль из черного крепа, наполовину скрывавшая седые волосы, высоко поднятые гребнем из черного дерева.

Выйдя из-за колонны, донья Луиза величественно подошла к Альдо. Он поклонился, а женщина спросила:

— Вы действительно принесли подлинное священное ожерелье?

— Нет ни малейших оснований в этом сомневаться, — ответил Морозини, снова выкладывая камни на парчовую скатерть.

При виде изумрудов в серых непроницаемых глазах доньи Луизы вспыхнул огонь, и она рухнула на колени, вытянув вперед дрожащие руки.

— Простите меня за то, что я сомневалась в вас, князь Морозини! Вы совершили чудо! Где же были священные камни?

— Они были спрятаны среди тех вещей, которые императрица Шарлотта увезла с собой из Мексики. Она даже не подозревала, что ожерелье находится у нее.

— Кто же их туда положил?

— Женщина, которая ее ненавидела, и которой было известно наложенное на изумруды проклятие. Она хотела, чтобы императрица погибла.

— Камни действительно сыграли свою роль, потому что Шарлотта умерла безумной. Но в будущем только чистые руки смогут коснуться кетцалитцли Пернатого Змея, и они вернут ожерелье на землю предков, и ее слава и доброе имя будут восстановлены. Благодарю тебя, о Уицилопочтли, бог богов, за этот день, вернувший нам надежду!

Все еще стоя на коленях, донья Луиза запела что-то медленное и мрачное, но мелодия прерывалась вскриками, напоминающими победный клич. Все слушали ее, никому в голову не приходило прервать эту песнь, пришедшую из глубины веков.

Только когда женщина замолчала, согнувшись, опустившись на пятки и подняв высоко над головой изумруды, раздались совершенно неуместные аплодисменты.

Аплодировал, разумеется, последний из Солманских.

— Браво! Вы могли бы иметь успех в мюзик-холле, но нам пора переходить к делу. Мы достаточно повеселились!

Быстрым движением он вырвал изумруды из рук доньи Луизы, повертел их в руках и спокойно убрал в карман.

У пожилой дамы от возмущения перехватило дыхание. Она гневно вскрикнула и хотела подняться. Вряд ли бы ей это удалось, если бы Альдо не поддержал ее. Она поблагодарила его взглядом и воскликнула:

— Должно быть, вы потеряли рассудок! Согласно нашим договоренностям, вы не должны были даже дотрагиваться до священных камней!

Солманский с кривой усмешкой пожал плечами:

— Наши договоренности? У меня такое впечатление, что они существовали только в вашем воображении, милая дама, и в воображении этого бедняги дона Педро. Я всегда работал только на себя…

— Что вы такое говорите? Но вспомните, когда Мигель привел вас к нам в Нью-Йорке…

— Ах, да! Признаю, я сделал все, чтобы очаровать вас, и подыграл вам, как только понял, что ваша семейная история даст мне то, о чем я мечтал. Я получу огромное состояние и отомщу человеку, которого ненавижу…

— Не пытайтесь вспомнить, о ком идет речь, донья Луиза. Он говорит обо мне, — подсказал Альдо. — Этот жалкий тип считает, что я перед ним в долгу…

— Не стоит все сваливать в одну кучу. Все будет сделано так, как я решил. Сейчас я хочу радоваться моей удаче.

— Потому что вы получили изумруды? — презрительно спросил Альдо. — Не стоит забывать о проклятии, которое висит над ними. Почему вы так уверены, что вас оно не коснется?

— Видите ли, я не намерен оставлять камни себе, я их продам… за астрономическую сумму! Я знаю человека, который готов заплатить мне столько, сколько я попрошу. А если добавить к этому еще и наследство Вобрена…

— Насколько мне известно, на него вы не имеете никаких прав!

— Я лично не имею, согласен, но всеми правами обладает его вдова. Это позволило нам неплохо жить, продавая время от времени те или иные безделушки… Продадим и остальное. Мы получим отличную прибыль!

— Вашей прибылью станет разочарование. Пока все считали, что Вобрен исчез, его жена могла действовать по своему усмотрению. Но теперь ее официально признают его вдовой, и, следовательно, будет открыто дело о наследстве…

— И что же? Открыто, закрыто, какая разница? Все и так принадлежит ей.

— Вот в этом вы ошибаетесь… Ей принадлежит только часть, оговоренная законом, и ничего более.

— Нечего мне сказки рассказывать! Не государство же заберет имущество Вобрена?

— Нет, все отойдет его наследнику. Представьте себе, таковой имеется. Он упомянут в официальном завещании, которое хранится у нотариуса мэтра Бо. Вобрен был холостяком, но у него есть внебрачный сын, которого он признал!

— Пустяки! Мы опротестуем завещание. Представляю себе этого наследника, мы легко запугаем мальчишку!

— Он прокурор республики!

Про себя Альдо отчаянно молился, чтобы это все еще оставалось правдой. Ведь после необъяснимого исчезновения Фожье-Лассаня в этом никто не мог быть уверен. Вполне вероятно, что он находится среди тех «остальных», о которых упоминал Солманский, намекая на присутствие в доме других пленников. Но Морозини не смог отказать себе в извращенном удовольствии увидеть исказившееся от ярости лицо его врага. Этому плоду тайной любви Романа Солманского и Адрианы Орсеоло не хватало породы его родителей!

Но Грегори уже взял себя в руки:

— Что ж, еще одного придется убрать!

— Убийства — это ваша специальность, не так ли? На вашем месте я бы не сбрасывал со счетов французскую полицию и подумал бы о том, что смерть наследника ничего не изменит для госпожи Вобрен. Потому что в этом случае будет открыто наследство вашей новой жертвы. Вы от этого ничего не выиграете, кроме возможности сложить голову на эшафоте!

— Не радуйтесь заранее, я американец!

— Едва ли ощущения от электрического стула окажутся приятнее. И потом, на нем умирают дольше! Шеф нью-йоркской полиции Фил Андерсон с радостью потребует вашей выдачи…

Все это Альдо произнес совершенно спокойно и даже миролюбиво, чем вызвал еще большую ярость Солманского. Он принялся отдавать приказы на разных языках, требуя, чтобы его пленника связали и заткнули ему рот кляпом. Это было проделано с отменной ловкостью, и связанного князя, словно куль, швырнули на пол. Он упал у ног доньи Луизы. Женщина сидела в кресле и молча плакала, не утирая слез. Грегори, стоявший в нескольких шагах от нее, снова достал ожерелье и любовался им в свете свечей, на мгновение забыв о тех, кто на него смотрит. Донья Луиза нагнулась к Морозини и прошептала:

— Зачем было доводить до этого? Он действительно вас убьет.

Князь лишь покачал головой и улыбнулся ей глазами… У него не было другого способа дать ей понять, что он сделал все это намеренно, надеясь попасть к тем «остальным», о которых не переставал думать. Возможно, ему удастся что-то предпринять, ведь он сохранил еще нож. Морозини не верил в то, что его убьют на месте. Разве Грегори не пообещал ему мучительную агонию? Следовательно, у него еще есть время. Альдо безумно хотелось узнать, где Адальбер и что он делает.

Тем временем в зале появилось еще одно действующее лицо. Донья Изабелла, сопровождаемая восхищенными взглядами громил, спускалась по лестнице. Медленно, грациозно, с величественной строгостью, внешне невозмутимая, она как будто плыла в своем домашнем платье из черного бархата. Ее единственным украшением была алебастровая кожа в глубоком V-образном вырезе… Из своего более чем неудобного положения Альдо все-таки любовался этой совершенной красотой, не переставая сожалеть о том, насколько она безжизненна.

Но внезапно, в одно мгновение, эта прекрасная статуя ожила. Молодая женщина увидела изумруды в руках Солманского. Она быстрым шагом подошла к нему и с неожиданной яростью вырвала ожерелье у него из рук.

— Священные кетцалитцли! Как вы посмели коснуться их? Это святотатство!

Внезапное преображение доньи Изабеллы застало Солманского врасплох, и он безропотно отдал ей изумруды. А она уже забыла о нем. Как и донья Луиза, она подняла камни к свету канделябра, а затем опустилась на колени, склонив голову, как христианка перед святыми дарами, но не опуская рук. Потом она встала и направилась к лестнице, намереваясь подняться наверх. Никто и не подумал остановить ее, настолько неожиданным было ее превращение из безжизненной красавицы в яростную дочь Мексики!

Но сын Романа Солманского опомнился довольно быстро. В три прыжка он догнал Изабеллу.

— Эй! Куда это вы собрались?

— В свою комнату. Там я смогу совершить очистительный ритуал над драгоценным ожерельем Кетцалькоатля, потому что именно я предназначена для этого. Затем нас должны отвезти на корабль, чтобы мы вернулись на землю предков.

Она инстинктивно прижала изумруды к груди, но Грегори заставил ее вернуться к камину. В его действиях не было грубости. Он казался скорее удивленным, чем недовольным.