Он повернулся в кресле и поймал ее.

– Не надо, оставь их, не сейчас.

Он погладил пальцами ее щеку, а она замерла, пока его пальцы спускались к ее шее. Потом ее охватила дрожь, как это всегда происходило, когда он дотрагивался до нее. Он притянул ее к себе на кресло и поцеловал. Она почувствовала, как под его руками порвалось ее ожерелье, и это оказалось предвестием ее собственной немедленной капитуляции. В ней вспыхнула страсть, смешанная с невыносимой болью, которую доставляла ей любовь к нему, а еще понимание того, что он изменился, изменился и как человек, и как любовник. В комнате стало совсем темно.

– Мария, – услышала она его шепот. – Мария, я люблю тебя… Мария.

3

Император Наполеон сидел в своем кабинете в Тюильри, обсуждая со своей женой царя российского Александра. Жозефина лежала, откинувшись, на позолоченном диване, пытаясь сосредоточиться и с трудом подавляя зевок, так ей было скучно.

Ей до смерти надоел этот разговор, в основном связанный с политикой и военными передвижениями Наполеона в последней кампании. Говорил он быстро, все время жестикулировал, а темные глаза его сверкали; она даже подумала, что он до сих пор остался неотесанным мужиком.

В результате одного из его яростных жестов возникла угроза ее любимой вазе из севрского фарфора, которая стояла на столе около него. Жозефина вздрогнула, ожидая грохота падения.

Она была сама элегантность, у нее были удивительно грациозная осанка и изящные движения, изысканная косметика и прическа. Революция просто уничтожила ее. Жозефина была легкомысленна, глупа и аморальна; все это бросалось в глаза, и было что-то во французской императрице, что говорило о ее сомнительном прошлом. Но по природе своей она была добра, мила, остроумна, с обаятельным смехом, какой-то уютной и беспомощной манерой обращения с мужчинами. Пока Наполеон говорил, она подумала, насколько странно было то, что такой человек смог полюбить ее. Только в самое последнее время она начала открывать в нем те качества, которые очаровывали других людей, и которые она обычно не замечала. Его широту и остроту ума, его устрашающее честолюбие – и, выше всего, его достижения!

Другие мужчины только говорили, а он претворял свои слова в жизнь. Как жаль, решила она про себя, что она так никогда и не смогла полюбить его. Он был грубым и яростным любовником, он пугал ее, когда она сравнивала его с другими мужчинами, которых знала, те в основном были аристократами, как и она сама. Жозефина предпочитала легкий любовный флирт, а он, этот вульгарный маленький человечек, с обожанием выставляющий напоказ свои эмоции, налетел на нее, подобно урагану, а она оставалась слишком добросердечна, чтобы выказывать свою неприязнь к нему. Однако когда он отсутствовал во время итальянской кампании, она обманывала его, пренебрегая им, а когда он возвращался, и она могла дальше продолжать мирную жизнь, то всегда чувствовала облегчение.

Раньше она бы остановила его, нежно объяснила бы ему, что ни слова не понимает из того, что он говорит, но теперь она не смела. Теперь, когда этот неотесанный корсиканец стал правителем Франции, победителем многих других стран, а самое главное – больше не был в нее влюблен, все изменилось. Ее положение становилось все ненадежнее, а враги у нее всегда имелись в избытке.

Теперь она не могла позволить себе такой роскоши, как утомиться или думать о себе во время разговора с ним: она вынуждена была сидеть с ним и делать вид, что она очень заинтересована его рассказом.

– Значит, все прошло хорошо, – рискнула вставить она. Это были совершенно безобидные слова, полувопрос, полуутверждение, по ним нельзя было судить, слушала ли она действительно, что он говорил.

– Превосходно, – ответил Наполеон. Царь согласился на все, включая торговую блокаду Англии. А это, как я уже объяснял, является сейчас самым важным фактором… Но более всего меня поразил сам Александр.

– Правда? – На сей раз интерес Жозефины был неподдельным. Ей доводилось слышать, что Александр – самый красивый мужчина в Европе, и теперь любопытство обострило ее инстинкты кокотки. Наполеон, который отлично понимал ее, отметил изменившийся тон и огромные карие глаза, вопрошающе смотревшие на него.

– Я рассчитывал встретить самонадеянного болвана, а он был просто очарователен. И совсем не дурак.

Как только я объяснил ему ситуацию и сделал свои предложения, он немедленно согласился. Я предоставил ему свободу действий по отношению к Турции, что привело его в полный восторг. Это, конечно, было глупо с его стороны… У меня нет намерений позволять России расширять свои владения на востоке. Теперь он не представляет для меня никаких трудностей. Я его хорошо изучил и знаю, как обходиться с ним в будущем. Он принадлежит к числу тех очаровательных, но глупых людей, которые воображают, что можно быть дипломатом и не скрывать за своими словами совершенно другой смысл. Вам бы он понравился, моя дорогая.

Жозефина улыбнулась, и Наполеон подумал, что она очень постарела с тех пор, как он был во Франции в последний раз. Под косметикой были заметны тонкие морщинки, а эта откровенная поза больше не шла ей. Она быстро старела, и это навевало на него грусть. Он считал, что женщине не нужен ум, он был ей просто совершенно ни к чему, но теперь тупость Жозефины, которая раньше приводила его в восторг, раздражала его. Наполеон находил оскорбительными воспоминания о том, что когда-то он униженно раболепствовал перед ней, что в те дни она считала его скучным, плохо воспитанным и изменяла ему.

Ему следовало, развестись с ней. Фактически, после его возвращения из Италии, когда он имел доказательства ее измены, он почти решился на это; но ее слезы вместе с мольбами его приемных детей заставили его передумать. Любовь умерла, но какое-то чувство еще оставалось. Она была глупая и какая-то беззащитная в том жестоком мире, который он создал, и он не мог заставить себя бросить ее. А в темноте она была еще способна вызывать в нем ту бурю чувств, которую он больше никогда ни с кем не испытывал. Но была одна потребность, которую не мог удовлетворить весь репертуар ее сексуальных уловок, новая потребность, которая С каждым днем становилась все насущнее.

Он влез на трон Бурбонов и основал династию, но у него не было наследника, который мог бы стать его преемником. У него были только братья и сестры, и никто из них не был способен удержать то, что он завоевал.

А Жозефина больше не сможет выносить ребенка.

Она все продолжала улыбаться ему.

– Я так счастлива, что встреча прошла успешно, но я в этом и не сомневалась. Вы так умны, – на этот раз она не смогла сдержать зевок, прикрыв рот кончиками пальцев; ручки у нее были прелестными, крошечными, с тонкими пальчиками. И зевок, и сопровождающий его взгляд были откровенно приглашающими.

Наполеон взглянул на нее, вспоминая те времена, когда он вымаливал то, что теперь она предлагала ему сама. Бесконечные отговорки, головная боль, которая заканчивалась тут же, как только он уходил из дома; призывы быть осторожным: «Ты мне делаешь больно, ты порвал мою одежду, о, Наполеон, пожалуйста, не сейчас…»

А теперь у него нет сына, который стал бы наследником.

Он поднялся, склонился над ней и холодно поцеловал ее в щеку.

– Я вижу, вы устали, мадам. Я вас оставлю, у меня очень много работы. Спокойной ночи.

На следующее утро Бонапарт послал за своим министром иностранных дел Талейраном, который получил титул Беневентского князя после того, как ограбил Австрию по Пресбургскому договору. Обговорив условия недавнего договора с Россией, Наполеон поразил Талейрана тем, что предложил еще более тесный союз между двумя странами.

– Если бы я решился на развод с Жозефиной, – неожиданно сказал он, – то я мог бы жениться на сестре Александра Екатерине.

Шарль Талейран де Перигор был аристократом по происхождению. В результате несчастного случая в детстве он стал хромым, и хотя он был старшим сыном, семья лишила его права стать наследником отца и определила на учение при церкви. Но юный семинарист вскоре приспособился служить Богу на собственный вкус и поступал так и дальше на протяжении всей своей жизни. К началу Революции аристократ Талейран, архиепископ Аутунский, стал известным якобинцем и вольнодумцем.

Его острый ум, в самой своей основе циничный по отношению абсолютно ко всему, понимал не только то, что старый режим обречен, но и то, что он это заслужил. Поэтому без малейшего сомнения он стал союзником врагов своего класса и своей церкви. И тогда немедленно развился его талант интригана, талант, который оказался таким же удивительным, как и его успех у некоторых самых красивых и значительных женщин Франции. Это был худой, нездоровый на вид человек, со вздернутым носом и блеклыми глазами, которые позже напоминали его врагам Робеспьера. Его самонадеянное безразличие оскорбляло всех тех, с кем он не считал нужным поддерживать отношения ради своих интересов.

Интеллект его был настолько же холоден, насколько горячи его чувства. Именно его интеллект подсказал ему, что необходимо подружиться с Дантоном; и в союзе с беспощадным, яростным революционером этот отлученный от церкви архиепископ направил усилия на свержение с трона короля Луи и провозглашение Республики. Им это удалось, и за то, что Талейран смог найти оправдание заключению в тюрьму королевской семьи, Дантон позволил ему сбежать в Америку до того, как начались массовые убийства аристократов в сентябре 1792 года. Сам Дантон попал на гильотину, подхваченный силой потока, который он же и выпустил.

Талейран дождался того момента, когда падение Робеспьера дало ему возможность вернуться во Францию, и пошел на службу Директории. Теперь им руководил другой могущественный человек, директор Баррас. Талейран тут же приспособился к коррупции и декадентству нового режима с легкостью хамелеона, меняющего окраску, чтобы слиться с тем, что его окружает.

Он был проницательным человеком, убежденным в том, что резкость перемен всегда уравновешивается их неожиданностью. Для него пустой и аморальный период Директории был только переходом от лохмотьев и кровопролития Революции, переходом, который вел к чему-то новому. Талейран выжидал.