Он искоса бросил взгляд на Александра; до него доходили слухи о мятежах в военных поселениях и о недовольстве даже в среде дворян. Не надо было Александру позволять своим офицерам так свободно вращаться в европейском обществе во время наполеоновских войн, это привело к тому, что у них появилась опасная тяга к свободе выражения собственного мнения.

– Почему испанский король пошел на уступки? – сердито задал вопрос царь. – Почему он даровал им конституцию и этим самым способствовал тому, что все другие недовольные также выступили со своими требованиями? Конечно, он ведь еще один проклятый Бурбон, а никто из них просто не способен править!

– Король неаполитанский также даровал своему народу конституцию, – заметил Меттерних. – И если бы я не был действительно обеспокоен сложившейся ситуацией, я бы не предложил столь скорого созыва Конгресса после Э-ла-Шапеля. Повсюду действуют тайные общества, ваше величество. Мы вынуждены были реставрировать Бурбонов; в противном случае любой авантюрист мог последовать примеру Бонапарта и провозгласить себя королем.

Он наклонился вперед.

– Мы вновь посадили их на трон. И если мы не окажем им поддержку в борьбе против якобинства, революция захлестнет Европу – она сметет с трона не только испанского и неаполитанского монархов!

Александр отлично понял смысл его слов. Якобинство, атеизм, бунт – все революции начинались подобным образом, а заканчивались уничтожением монархии. Все это было результатом свободомыслия, этого невежественного преклонения перед свободой, которым и сам он грешил в молодости, правда, только теоретически, а не на практике. Господи, какая же это глупость, какой дурной пример! Это еще одна ошибка, которую ему следует искупить… Свобода – это зло, в ярости подумал он и сильно удивил Меттерниха, когда произнес эти слова вслух.

– Даже в России я замечаю эти ужасные тенденции, – признался он. – Но я делаю все, что в моей власти, чтобы пресекать их, а буду делать еще больше! Господь Бог делает монарха ответственным за защиту своего народа. Я всегда старался оправдать это доверие.

Долг любого монарха уничтожать это нравственное уродство!

– Вы же предложили миру свое решение, ваше величество, – с готовностью поддержал его Меттерних, – это Священный Союз! Вы заявили, что все народы будут выступать гарантами прав друг друга и защищать их в случае необходимости. Я полагаю, что у нас есть такое право защитить народы Испании и Неаполя от этой революционной накипи. Если придется, мы поддержим помазанников Божьих с помощью силы!

Теперь австриец ждал ответной реакции. Это и было целью его приглашения, всех его попыток добиться расположения Александра. Он хотел, чтобы царь санкционировал вторжение в любую страну, которая посмеет принять конституцию.

Человек, кто защитил французский народ от ярости других завоевателей, кто вступался за политических заключенных во времена террора Бурбонов после 1815 года, сейчас повернулся к вдохновителю реакции и горячо заговорил:

– Конечно, граф. Поддержка христианских монархов – это первоочередная цель Священного Союза!

Защита религии и поддержка власти Богом помазанных монархов – прямая обязанность любой христианской нации. Вы можете рассчитывать на русские войска – в том количестве, в каком вам будет необходимо.

Меттерних склонил голову в знак признательности и улыбнулся. Как же это в конце концов оказалось просто… Пруссия и Франция последуют за царем, а поскольку политику Австрии определяет он сам, то сомневаться остается только в отношении Англии.

– Для Неаполя не потребуется русских войск, ваше величество; мы сами с этим справимся. Но правильно ли я понял, что саму идею вы поддерживаете?

– Всем сердцем, – ответил Александр.

– Мы могли бы как-то по-особому назвать эту резолюцию… Протокол Троппау, может быть, так?

После Троппау в работе Конгресса наступил перерыв, участники разъехались, чтобы встретиться вновь в Лайбахе. Австрийские войска захватили Неаполь и Пьемонт, где возник аналогичный кризис. Их конституционные правительства были упразднены, и вся власть вновь передана королям. Реформаторов арестовывали и казнили сотнями. Таким образом, в течение шести лет с момента установления, план Александра правления по-христиански в Европе превратился в орудие всеобщего порабощения.

Единственной страной, которая отказалась участвовать в установлении самодержавия, равно как и от самой идеи связать себя подобными обязательствами, стала Англия. В то же время Англия была слишком могущественной страной, чтобы ее можно было принудить.

К тому времени Александр уже вернулся в Россию, где бедствия и беспорядки несчастной Европы волновали его все меньше и меньше. Дела его собственной страны заняли его до такой степени, что он соглашался с предложениями Меттерниха по поддержанию мира, почти не читая их, как бы позорны они не были. Пусть Меттерних разбирается с европейскими проблемами. Перед ним же стоял опасный и даже кровавый вопрос о том, кто унаследует трон России.

Выбор свой он сделал еще в 1819 году, а сейчас начал подводить под него законную основу. Его преемником должен был стать его младший брат Николай. Николай упрям и глуп, но на него можно положиться, и женат он на германской принцессе, которая являлась образцом женского послушания. Иногда Александр посмеивался при мысли о буржуазной респектабельности этих двух людей, которым достанется трон их буйных, кровавых предков.

Каким же скучным будет этот Двор после пышности и катастроф его собственного правления! Он говорил Николаю о своих намерениях, и его не обманула униженная поза, которую приняли на себя Великий князь и княгиня. Чем больше они старались убедить его в том, что недостойны этой чести, тем более он становился уверен в их восторженном к этому отношении.

– Но ведь Константин, – заявил Николай, – Константин является правомочным наследником.

И негибкий ум Николая стал изыскивать возможность преодолеть препятствие такого необычного порядка престолонаследия.

По пути в Троппау Александр увиделся со своим старшим братом и заметил, как страшно искривилось выражение его отталкивающего лица, когда он упомянул о порядке престолонаследия.

Нет, нет! Константин буквально взмолился. Он совсем не хочет становиться царем, у него и мысли нет о том, чтобы быть преемником своего славного брата. Николай – единственный, кто…

Александр разубедил его, прекрасно осознавая, что в основе этого нежелания лежат воспоминания об ужасной смерти Павла.

Рыдая от облегчения, Великий князь возобновил свои жестокости и дебоши, а царь продолжил свой путь на Конгресс. Позднее Александр смог сообщить Николаю, что все улажено; Константин просто счастлив, избежав страшной судьбы царей России. Затем он подумал, насколько другой могла бы быть обстановка, останься жива Екатерина Павловна! Тогда все принадлежало бы ей. Он мог бы преподнести ей корону, Как дар, который она так сильно жаждала, и оставить Россию в руках достойного преемника. И каким же было бы ее правление!

Но она умерла, и это мечта оставалась мечтой. Это должен быть Николай, как только все дела будут приведены в порядок, а его любимая дочь Софи удачно выдана замуж.

Духовным наставником Александра в то время был знаменитый провидец и аскет, монах Фотий, глава Юрьева монастыря в Новгороде. Фотий был фанатиком с дикими глазами, истощенный, склонный к галлюцинациям в результате поста и самоограничений. Смесь шарлатанства и безумия сквозила в его поведении, когда он делал предсказания и беседовал с Господом в своей келье.

Фотия представил царю Аракчеев, и уже во время их первой встречи эта удивительная личность, его язвящие обличения царя как идолопоклонника и грешника бросили Александра к нему в ноги. С этого момента продвижение Фотия было предрешено; возросла и власть Аракчеева благодаря его протеже. Какие бы трудности ни испытывал Александр, он посылал за Фотием или сам отправлялся в монастырь в Новгород. Там он часами стоял на коленях без еды и питья, поглощенный страстной молитвой, а Фотий уверял его, что дочь его Софья излечится, от своей долгой болезни.

В первые месяцы 1824 года царь часто сидел в ее комнате, держа дочь за руку и стараясь убедить себя, что ей уже лучше. Активная, жизнерадостная девочка, какой она была всего год тому назад, теперь целыми днями лежала на диване у окна своей комнаты, кашляя в платок. Александр видел, как покраснели ее щеки, и сердце его переполнилось надеждой.

– Тебе лучше, моя дорогая, не так ли? – нетерпеливо повторял он. Она глядела на него и жала ему руку.

– Гораздо лучше, мне всегда лучше, когда я вижу вас, папа. Мне хочется спросить вас кое о чем, – отозвалась она однажды.

– О чем угодно, Софи, о чем угодно! – пообещал он.

– Как вы думаете, смогу ли я вскоре выехать на прогулку? Я уже так давно не выезжала, а теперь весна, и совсем тепло. Вы попросите за меня, маман? Она так беспокоится и суетится, но я уверена, что если вы попросите, то она послушает!

– Я обязательно попрошу, – отозвался он. – И на свою первую прогулку ты поедешь вместе со мной! После смотра гвардейской артиллерии мы отправимся в Царское Село, как тебе нравится такой план?

– О, мне бы так хотелось! Это самое прекрасное место в мире! Обязательно так и сделаем, папа. Обещайте мне, что мы поедем в Царское Село, как только я поправлюсь. Мы бы даже могли остаться там на некоторое время…

– Насколько ты захочешь. Это ведь и твой дом, мое дорогое дитя. Все эти дворцы – твой дом. Ты принадлежишь к Романовым, Софи, никогда не забывай об этом.

– А я и не забываю, – мило ответила она, – но это на самом деле важно для меня только потому, что это означает, что я принадлежу вам. Иногда я чувствую себя эгоисткой, потому что мне нравится, что вы не любите так сильно, как меня, ни Эммануила, ни Зинаиду.

Он только пожал плечами при упоминании двух других детей, которых родила от него Мария.

– Я их тоже люблю, но ты моя любимица.