Алекса долго смотрела на плотно задернутые портьеры, ставшие преградой между ней и тетей. Они удерживали ее от попытки успокоить тетушку и избавиться от чувства собственной вины. Слезы, которые она все это время упрямо сдерживала, теплыми ручейками покатились по ее лицу, но Алекса даже не стала вытирать их. Она почти никогда не плакала, разве что в одиночестве. Никаких предательских слез в чужом присутствии. Слезы — это наказание, успокоение, облегчение. Сейчас можно поплакать. А завтра она сделает тетю счастливой, будет вести себя так, чтобы она гордилась своей племянницей, она сделает все для этого, даже если ей нужно будет умереть! Да, она даже позволит сделать себе эти ужасные модные локоны, будет трепетно обмахиваться веером, хихикать и даже хлопать ресницами, если это поможет стереть с лица тети Хэри выражение боли, которое появилось по вине Алексы.

Подобно внезапному тропическому ливню, слезы Алексы быстро прекратились, оставив после себя ощущение слабости. Девушке казалось, что ноги больше не держат ее. Бросив одежду, Алекса потянулась, как кошка. Она вытянула руки над головой, затем перевела их за спину, потом в стороны, пока не услышала слабый хруст в позвоночнике и плечах, — это всегда помогало ей расслабиться, снять усталость и напряжение. Теперь у нее едва хватило сил, чтобы растянуться на постели, завернувшись в прохладные простыни. Уткнув лицо в подушку, она моментально уснула.

Когда Хэриет, которой так и не удалось заснуть, вошла через пару часов в комнату Алексы, она заметила на лице спящей девушки предательские следы недавних слез. Поправляя простыни и закрывая плечи Алексы, она думала о том, как жизнерадостна молодость! Алекса проснется в прекрасном настроении, полная сил и желания все исправить. Это настроение продлится день или два, а потом… кто знает, что выведет ее из себя? Алекса до сих пор воспринимает себя как маленького мальчишку. Готова ли она превратиться в женщину?

Хэриет, к счастью для нее, не часто занималась самокопанием. Она не раз говорила Алексе, что иногда полезно давать волю чувствам, но только иногда. Здравый смысл и практичность должны доминировать всегда и во всем. Только так можно добиться в жизни всего, не будучи при этом совершенно уж бессердечной, и только так ты сможешь выжить при любых обстоятельствах. Она сама училась этому, с головой уйдя в книги, которые помогли ей расширить тесный мирок ее взглядов до размеров подлинной вселенной. Только это и помогло выжить ей самой. Очевидно, что в этой вселенной не разбиваются сердца, иначе она бы умерла в тот неуместно яркий солнечный день, когда ее лучшая подруга с блестящими глазами поведала ей «секрет», — она говорила и говорила, так и не заметив, как внезапно изменилась Хэриет. Она стала холодна как камень. И эта ее холодность в сочетании с блестящими локонами, резко очерченным подбородком и пухлым ртом очень привлекали мужчин. Даже его. Но никто не знал, что творится у нее внутри. Она никому не позволяла заглянуть ей в душу, даже если боль готова была вырваться наружу. «Это замечательно. Конечно же, я очень рада за тебя. И я обязательно буду свидетельницей на свадьбе». Улыбающаяся, ранимая Хэриет.

Цейлон, слава Богу, был так далеко от Англии, и в отличие от других плантаторов они никогда не ощущали необходимости вернуться домой. Домой… зачем?

Помимо своего брата Мартина и человека, чье имя Хэриет не разрешала себе даже вспоминать, единственным существом, которое она позволяла себе любить, была Алекса. Алекса требовала любви и заботы. Было довольно просто забрать ребенка у Виктории. Та расценивала рождение девочки как тяжкое бремя, возложенное на нее судьбой. Виктория была глупа и беспомощна, она принадлежала к той категории женщин, которые будут плакать и заламывать руки, но так ничего и не предпримут, даже когда дело касается жизни и смерти.

Хэриет в свое время решила, что Алекса должна быть воспитана совершенно по-другому, так, как Хэриет мечтала когда-то, чтобы воспитали ее саму: сильной, полагающейся во всем только на себя, не боящейся требовать все от этой жизни, а если понадобится, то взять желаемое силой. Она не должна полностью отвергать роль, навязанную ей мужчинами, но при этом ее сердцем всегда должна управлять голова. Сердца, говорят, разбиваются слишком легко, а чувства только осложняют жизнь.

Прежде чем Хэриет смогла взять себя в руки, она раздраженно подумала о том, что Алекса должна научиться управлять своими чувствами. В конце концов, самое сложное — научиться терпению и самоконтролю, а Алекса очень способная девочка. Если она воспримет завтрашний вечер как вызов судьбе, это, несомненно, станет началом превращения юной провинциальной амазонки в изысканную даму. Мелодичный бой часов напомнил Хэриет, что пришло время ужина (миссис Маккензи предупредила, что ужин сегодня подадут рано). Алекса даже не пошевелилась, она так сладко спала, что Хэриет решила не будить ее. Будет лучше, если она сегодня хорошенько выспится, чтобы завтра на балу быть свежей и отдохнувшей.

Придя к такому выводу, Хэриет решительно позвонила. Уже через минуту трое слуг стояли перед ней. Отдавать приказы было ее стихией. Свежие фрукты и графин холодной кипяченой воды нужно принести для племянницы на тот случай, если она проснется. Еще, пожалуй, нужно подать немного сухого белого вина. Себе же она потребовала немедленно приготовить ванну. Ее властный тон возымел действие, все было сделано мгновенно. Через некоторое время Хэриет в элегантном темно-бордовом платье из струящегося шелка была готова к выходу.

Она уже придумала, как объяснить отсутствие Алексы: долгое путешествие и переживания по поводу предстоящего события, несомненно, утомили ее. Маккензи, конечно же, поймут. Спускаясь по лестнице в сопровождении двух слуг, Хэриет готовила себя к предстоящему вечеру, учтивым разговорам и сдержанному обмену сплетнями между дамами, когда мужчины перейдут к портвейну и сигарам.

Услышав приглушенный смех и голоса, Хэриет еще раз порадовалась, что позволила Алексе остаться в постели. Вот уж действительно маленький семейный ужин! Там, должно быть, собралось человек двадцать, если не больше, и все они наверняка умирают от любопытства. Что ж, им придется подождать до завтра. Завтра мы им всем покажем, Алекса и я!

Глава 3

Алекса никогда не могла быстро заснуть, обычно она вертелась до полного изнеможения, лишь тогда веки ее тяжелели и она проваливалась в сон. Правда, потом она спала глубоко и безмятежно, как ребенок. Были периоды, когда она целыми неделями нормально не спала, лишь дремала час-полтора днем и часа четыре ночью. Всегда очень подвижная, Алекса, казалось, жила на одних нервах и вела себя достаточно безрассудно, каталась ли она верхом или охотилась со сворой гончих. Она предлагала молодым офицерам, жившим неподалеку, устроить скачки с препятствиями или на спор поохотиться на свирепого дикого зверя. Она сама была похожа на молодое сильное животное; казалось, ничто не могло утомить ее, пока в один прекрасный момент она не начинала раздражаться по любому поводу и беспричинно на всех кричать, а затем запиралась в своей комнате «для медитации».

Хэриет, хорошо знавшая Алексу, в таких случаях заходила к ней в комнату лишь часа через два. К этому времени Алекса обычно засыпала, иногда прямо за столом, а иногда даже на полу. Ее сон в такие моменты больше походил на транс. Хэриет относила девушку в постель и оставляла с ней няню-туземку, которая сидела не двигаясь рядом с Алексой все время, пока та спала, — часов двенадцать, восемнадцать, а то и больше.

— Я чувствую себя заново родившейся! — смеясь и довольно потягиваясь, говорила Алекса, проснувшись после долгого сна. И некоторое время она действительно вела себя так, будто заново родилась: смеялась, радовалась, старалась всем угодить и даже часами могла читать книги своему брату, который обожал ее в такие моменты, хотя в другое время старательно избегал.

Обычно во время «глубокой спячки» — так Хэриет называла это состояние — Алекса не видела снов. Но сегодня все было иначе. Возможно, это случилось потому, что молодая горничная раздвинула шторы и оставила открытым окно, через которое в комнату проникал шум прибоя и прохладный океанский бриз. В любом случае Алекса на этот раз не лежала в кровати неподвижно, как каменная статуя, и обычно спокойный ее сон был нарушен странными картинами и видениями. Из-за этого она все время ворочалась в постели, хотя и не собиралась просыпаться.

Вот она участвует в сражении, а дядя Джон спрашивает ее:

— Ну что, Алекса, ты наконец решилась? Конечно же, он имеет в виду переселение душ, возможность родиться вновь, и она слышит свой ответ:

— Нет, пока нет. Лучше бы мне родиться язычницей, которая не думает, только чувствует, тогда быть женщиной не так уж и плохо. Ведь язычницы свободны от всяческих правил и условностей, и, главное, им никто не может внушить, что счастье и наслаждение — это проявления слабости!

— Была ли ты когда-нибудь раньше язычницей? В какой стране ты уже рождалась женщиной?

Она не узнала голос человека, задавшего ей этот вопрос. Возможно, это морской ветер принес его вместе с мириадами звуков из других стран, омываемых этим же океаном.

Не желая заходить так далеко даже в своих сновидениях, Алекса попыталась проснуться и, находясь где-то на грани сна и реальности, подумала: «…Страны? Испания… Почему Испания? Папа воевал в Испании… „горько-сладкая“… так он называл испанскую музыку. Мавританское влияние… „они называют это фламенко“…» Во сне она видела себя танцующей в красном платье под звуки гитары… затем раздался голос… ее голос. Но почему она поет так печально? Печаль, ожидание… Никогда — об этом поется в песне. Прошло… прошло… никогда… Нет, это не имеет к ней никакого отношения!

Алекса почти проснулась, но еще находилась где-то между сном и реальностью, когда услышала какой-то голос, поющий на испанском под грустные звуки гитары. В комнате стоял сильный аромат цветов. Царь ночи. Жасмин. Алекса, хорошо знавшая испанский язык, так же как и еще четыре других, поняла, что это песня о неразделенной любви, о счастье, за которым следует печаль… Вдруг довольно резко пение оборвалось.