Софи самым естественным образом вошла в мой мир, а значит — и в мир моих друзей. Если раньше у кого и были какие-то предубеждения, теперь они исчезли, и мою подругу все искренне полюбили. Пьер, чей так много обещавший роман закончился на второй день, тоже нам завидовал, и как его было не понять — нелегко ведь встретить свою половинку! Моя половинка оставалась со мной, она была со мной, а я не верил своему счастью, постоянно твердил себе: «Это сон, любой сон когда-нибудь заканчивается, придет время — и ты проснешься».

Но пока мы с Софи жили как в сказке, пускай и путешествовала она не меньше прежнего — за любовь приходилось расплачиваться частыми разлуками. Ничего не поделаешь, плати, Жюльен, зато ведь когда она вернется, все будет снова как в первый день. С того самого свидания в саду Тюильри наши отношения напоминали сообщничество. Мы друг друга не судили, а если кто-то из нас с другим в чем-то не соглашался, мы умели остановиться на краю ссоры. Нам чудилось, что мы вместе уже лет двадцать.

Она уехала из Лондона, перевелась в Париж и поселилась в моей квартире. Мы дышали в унисон и были полны планов. Мы даже подумывали купить дом в Перше, и это дарило нам возможность совершать туда сколь романтические, столь же бесполезные вылазки. Всякий раз мы начинали поиски с выбора уютной гостиницы — и из-за этого нередко пропускали встречи с агентами по недвижимости.

Дни с Софи пролетали незаметно, и ни один не походил на другой. Может быть, благодаря ее частым отлучкам, а может быть, благодаря моей профессии, из-за которой меня нередко терзали сомнения. Как бы там ни было, умница Софи всегда знала, как себя вести, и даже если мне случалось провалить роль, она умела поднять мне настроение. Для нее я был величайшим актером в мире. И пусть ее комплименты неизменно вызывали у меня припадок нервного смеха, вполне возможно, она была права, а с другой стороны, и у меня не было выбора: либо я должен был и себя убедить в своей гениальности, либо поменять профессию.

Особенно приятной делали нашу жизнь заграничные поездки, главным образом — когда хотелось погреться под солнышком райских островов. Софи могла покупать авиабилеты за сущие гроши, мало того, ей обычно удавалось устроить нас классом выше, чем мы могли себе позволить, и, конечно, глупо было бы упускать случай попользоваться такими волшебными возможностями. Оглядываясь назад, я и сейчас могу сказать совершенно искренне, что до того сентябрьского утра 1992 года наша жизнь была прекрасна.

В то утро Софи проснулась какая-то не такая, а дальше — хуже: она металась по квартире, полностью преобразившейся после ее переезда, и не находила себе места. Вообще-то я уже несколько дней назад заметил странную ее озабоченность, но списывал это на счет своего скорого отъезда в Италию, где мне предстояло сниматься в телефильме, — случалось, наши расписания не совпадали настолько, что мы не виделись по несколько недель.

— Что случилось, Софи?

— Жюльен, нам надо поговорить.

— Послушай, дорогая, я знаю, что ты собираешься мне сказать. Мне и самому очень жаль, что сейчас мы так мало видимся, но с твоими полетами и моими контрактами по-другому не получается, и потом, поверь, я дергаюсь из-за этих съемок не меньше…

— Я уезжаю!

— Что?

— То, что ты слышал. Я уезжаю!

— Что значит — уезжаешь?

— Я уезжаю жить в Австралию.

Я притворился непонимающим, но на самом деле понял все сразу. И был оглушен. Так я и знал.

— Не хотела тебе говорить, пока не было полной уверенности, но теперь все решено, мне сделали предложение, и я согласилась.

Я ни звука не мог выдавить из себя, я задыхался.

— Конечно, я не имела права так с тобой поступать, и я люблю тебя, но если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю этого никогда.

Мы долго молчали, а потом…

— Может, поговорим об этом? Поговорим и что-нибудь придумаем? Например, я могу поехать с тобой.

Она не ответила. Она будто и не слышала моего предложения.

Глядя в пустоту, я пытался собраться с мыслями. Тщетно. Небосклон моей жизни плотно затянули тучи.

— И когда же ты уезжаешь?

— Улетаю сегодня вечерним рейсом.

— Что? Да ты просто издеваешься надо мной, Софи! Мы живем вместе, потому что ты сама этого захотела, мы строим наше счастье — и вдруг ты ни с того ни с сего сваливаешь на край света, боясь что-то такое упустить… Ты спятила? А если, уехав, ты поломаешь мне жизнь? Об этом ты подумала? Ты вообще обо мне подумала? Я отдаю тебе себя без остатка, а ты ради должности выбрасываешь меня на свалку! Меня тошнит от тебя!.. А самое омерзительное, что ты, уж конечно, все это планировала у меня за спиной несколько недель, а может, и несколько месяцев.

— Это неправда…

— Заткнись!

Я вышел из себя, хотя мне это не свойственно. Кстати, порой она меня упрекала именно в том, что слишком уж я сговорчив и покладист. А я отвечал, что ничего тут поделать не могу, потому что поговорить обожаю, а гавкать ненавижу и предоставляю гавкать собакам, у которых это выходит куда лучше.

Но сейчас я превратился в питбуля.

— Как ты могла вечером заниматься со мной любовью, зная, что утром меня бросишь? До чего же тебе смешно было, наверное, выбирать дом в Перше. А уж как тебя развлекала моя любовь… Тварь!

— Жюльен!..

— Знать тебя не хочу, шлюха!

Я выкрикивал оскорбления, чтобы заглушить боль, а потом ушел, хлопнув дверью нашей квартиры. Бывшей нашей квартиры, переставшей быть моей.


Прозвонил будильник, сон оборвался.

8

Вот уже несколько месяцев вторничные вечера я проводил с Пьером и Аленом. Мы встречались около семи в теннисном клубе и тянули жребий, кому из нас играть против двоих оставшихся. Когда жребий выпадал мне, я радовался — ведь друзья, объединившись, так гоняли меня по корту, что я забывал обо всем на свете. У меня всегда так: чем больше потрачу физических сил, тем легче освободиться от мыслей. А после ожесточенных теннисных сражений мы ужинали в каком-нибудь из самых модных столичных ресторанов, глазея по сторонам, и чем старше становились мы сами, тем моложе были женщины, которых мы высматривали. Впрочем, просто глазели только мы с Пьером, а у Алена радар не выключался. Стоило ему заметить на пальце у какой-нибудь из красоток обручальное кольцо — и он переходил в наступление. Я порой задумывался, не надо ли считать эту его странность сексуальным отклонением, но, когда видел его искреннюю радость, всякие подозрения исчезали. Может быть, ему казалось, что он не стареет? А Пьер у нас, как говорится, остепенился: у него вот уже четыре месяца длился роман с испанкой, с которой он познакомился во время рабочей конференции в Мадриде и которая работала в испанском филиале его фирмы. Я был совершенно убежден, что Пьеру с Катариной повезло, раньше я никогда не видел его таким. Он был на самом деле влюблен, любовь была ему явно к лицу, и любовь была взаимной, потому что ни одного вечера его мобильник не молчал, даже по вторникам. Красавицей его Катарину не назвал бы никто, но в ней была вся Испания. Ее тело излучало андалузский жар, во взгляде светилась гордость матадора, вышедшего сразиться с быком, и такое сочетание делало ее эффектной и привлекательной.

Поскольку Пьер всерьез влюбился впервые, мы с Аленом развлекались вовсю: дразнили его, донимали и приставали, неизменно выводя из равновесия.

— Ну и как она, Катарина-то твоя, годится на что-нибудь?

— Не смейте говорить о ней в таком тоне!

— Да ладно, нам-то ты можешь рассказать, что она умеет. Ну, скажи: она тебя со…

— Ален, еще слово — и я уйду!

— Ладно, Ален, хватит, ты же видишь, ему это неприятно… Пьер, так какая поза ей больше нравится?

— Ну и достали вы меня! — Пьер не выдерживал и начинал смеяться.

Он правда был влюблен по уши, и мы этому страшно радовались.


В конце концов стало понятно, что с 1994 года для нас начался период всеобщего счастья. Для меня это была новая жизнь — с Орели, в которой я очень скоро увидел свой компас и свою опору, с которой обрел равновесие.

В нашей встрече не было ничего примечательного, если не считать мгновенного действия чар. Впервые мы увидели друг друга в агентстве по недвижимости, где работала Эмманюэль Шантро, ее подруга детства. Я тогда искал вовсе не любви, я искал жилье, и Эмманюэль повезла меня в Нейи, там на бульваре Мориса Барреса продавалась квартира, а Орели предложила поехать с нами, мимоходом поинтересовавшись, не против ли я.

— Нисколько, — ответил я.

Со временем мне стало казаться, что дала согласие на покупку этой квартиры именно Орели, не я. Сказала, что квартира ей подходит, и — с порога, не спрашивая, нет ли и у меня на этот счет каких-то мыслей, — принялась заново ее обустраивать.

Она даже для моего дивана нашла место, после чего заявила подруге: да, это именно то, что ему надо. А я… Меня всегда тянуло к улыбчивым и переполненным энергией людям, и ее воодушевление, конечно же, сразу меня пленило. С того дня мы не расставались. Орели вернула мне вкус к жизни, вытащила меня из уныния, в которое я впал, потерпев поражение на любовном фронте. Она была ослепительна, и она меня околдовала.

Орели работала в большом рекламном агентстве, мы поселились на бульваре Мориса Барреса, и нам было до того хорошо вместе, что, несмотря на то что роман наш начался совсем недавно, мы, поддавшись внезапному порыву, слетали в Лас-Вегас и там поженились. Мне даже случалось заговаривать о детях.

Я точно знал, что Орели будет матерью моих детей, хотя спроси меня, почему я так решил, — объяснить бы не смог. Сама она, к сожалению, пока об этом и думать не хотела: в профессиональной сфере у нее шло как нельзя лучше, и она, будучи уверена, что у бездетных женщин карьера в рекламе складывается более успешно, опасалась, что появление ребенка притормозит развитие ее карьеры. А я любил Орели и считался с ее точкой зрения.